не хочется приходить сюда. Видимо, сегодня особенный день. Давайте же навсегда забудем о нем.
Дауни поежился от хлестнувшего по лицу порыва ветра и зажмурил слезившиеся глаза, отмечая вдалеке какое-то скопление народу. Лишь подойдя ближе, он смог разглядеть некоторых из тех людей, кто не прятали лица в высокие воротники и шарфы или не прикрывали его дрожащими руками. Из толпы двух десятков человек более всех выделялась семья Робертсонов, поникшая и не реагирующая на окружающую их суету и слова сочувствия. Младшая и ставшая вновь единственной дочерью Хлоя крепко сжимала в кулаках подол своего темного платья, нещадно терзаемого разыгравшимся не на шутку ветром. Мистер Робертсон бережно поддерживал под руку поникшую супругу, не давая ей осесть на землю и испачкать черную шелковую накидку. Но заметив приближающегося к ним парня, женщина слабо улыбнулась (по крайней мере, так подумал сам Джек, заглядывая с скрытые под сеточкой вуали глаза) и подозвала его ближе. Ее голос хрипло перебивал кладбищенскую тишину:
— Здравствуй, милый. Мы, правда, уже и не ждали тебя увидеть. Спасибо большое, что все же пришел.
На последнем слове Джанетт вздрогнула, и мужчина крепче прижал ее к себе, что-то настойчиво шепча на ухо. Хлоя одарила Дауни понимающим взглядом.
— Вам не за что благодарить меня, миссис Робертсон, — ответил ей Джек, ощущая, как столь знакомая и привычная фамилия пеплом оседает на языке. — Я не мог не прийти в такой день.
Больше они ничего не смогли сказать; все присутствующие сошлись на том, что молчание бывает порой даже ценнее, чем глупые разговоры. Когда в воротах показался перед затонированного автобуса, незнакомый Джеку мужчина в длинном пальто ахнул и прикрыл рот мозолистой рукой.