Дауни резко отвернулся и заворожено уставился на подходивших в гробу людей, одновременно прокручивая внутри себя фразы, которые он оставит при себе и те, что придется показать во время прощания. После самой семьи следующими к Рэйчел подошли тот самый Рик и его милая спутница, заговорившие с парнем несколько минут назад. Оба пожелали успокоения детской душе на небесах и поклонились мертвой, так и не решившись прикоснуться к ней. Затем к деревянной громадине приблизились прочие, незнакомые Джеку гости, хотя их выходы не отличались друг от друга — каждый считал своим долгом посетовать на раннюю кончину «бедной крошки» и после удалиться, что-то бормоча себе под нос и вытирая краешки глаз тыльной стороной ладони.

Спустя некоторое время пришла очередь Дауни. Он понял это не сразу, а только когда стоявшие перед ним разошлись в разные стороны, и ему открылся проход к гробу. Остальные стояли позади него, подбадривающее качая головами и смеряя неоднозначными взглядами.

На душе у брюнета тут же стало так мерзко, что захотелось вытошнить из себя эту горькую, гложущую стенки желудка пустоту — вытащить руками, перепачкавшись в желчи и крови по локоть, лишь бы избавиться от гадкого чувства. Он подумал

и сам не заметил, как ноги пришли в движение и потащили его вперед между черных плащей и накидок, не разбирая дороги под собой, загребая носками ботинков пыль и мелкие камешки, в то время как сам Джек отрешенным взглядом провожал озабоченно глядящих на него мужчин и женщин

что, наверное, сейчас не сможет выдавить из себя ни слова. Встанет, как истукан, неотрывно глядя на покойницу и пытаясь совместить увиденное с ярким образом живой и немного печальной Рэйчел, такой, какой она в последний раз ему показалась. Только сейчас, заглядывая внутрь сколоченных между собой и искусно расписанных досок, он понял, как был слеп и не замечал, что подруга с каждым днем становится все более и более замкнутой. Отдаляется от мира, друзей, родителей, от него самого и все глубже погружается в созданную собой комнатку грусти. Там всегда заколочены окна, чтобы всего пара-тройка лучей могли проникнуть внутрь и расчертить небесно-голубые обои своим спасительным светом. Нет мебели, за исключением одиноко стоящего стула в углу — обыкновенного деревянного стула на трех ножках и самодельной подпорки вместо четвертой. Стены увешаны вырезками из газет, рисунками и какими-то непонятными надписями на выдуманном языке, за которые раз за разом цепляются измученные детские глаза. А еще в центре комнаты лежит мешок, полный стеклянных осколков всевозможных размеров — когда-то Рэйчел, наверняка, бродила по городу, ругая себя и докапываясь до каждой мелочи, размышляя над тем или иным поступком до бесконечности долго, а в нем появлялись все новые и новые острые куски. И когда становится невыносимо грустно, тошно и гадко на душе, она приходит в свою выдуманную комнату, садится на стул, выпрямив спину, и перебирает пальцами содержимое мешка. Разглядывает один рисунок за другим и не замечает, как свежие ранки появляются на дрожащих руках, а стекающая тонкими струйками кровь скапливается на внутренней стороне ткани.