Элиот хотел было придержать Джанетт под руку, уговорить не исполнять эту несчастную формальность, но женщина вырвалась из хватки и посмотрела на гроб. Перекрестилась, затем сделала то же самое с младшей дочерью, и произнесла, глядя на умиротворенное родное лицо:

— Мы виноваты перед тобой, дорогая. Знаю, что уже поздно говорить об этом, ведь ты все равно вряд ли меня услышишь, но я люблю тебя. Я старалась быть хорошей матерью, воспитать из вас с Хлоей хороших, добрых людей… Видимо, где-то все же совершила ошибку, — женщина нежно погладила мертвую по щеке. — И ты можешь злиться на меня. Наверное, именно это чувство ты испытывала в те мгновения, когда… Уже не важно. Я просто хочу извиниться. За то, что не делала твои любимые тосты по утрам и заставляла есть брокколи вместо сладостей…

— Джанетт, послушай… — мистер Робертсон потянулся было к сотрясающейся от всхлипов и слез супруге, но та остановила его вытянутой вперед дрожащей ладонью. Мужчина замер в нерешительности.

— И не разрешала тебе рисовать, хоть и знала, что по ночам ты все равно что-то упорно выводишь мне назло. За все наши размолвки и ссоры, какими бы страшными они не были — теперь кажутся пустяковыми и несущественными, правда? — Джанетт вымученно рассмеялась и перевела взгляд на усеянное тучами зимнее небо. Скорее бы пошел снег. — Прости меня, детка, за солнце, которое ты больше никогда не увидишь, за твоих нерожденных детей, за украденные у тебя часы счастья. Прости всех нас. Потому что я себе уже никогда не смогу простить.

Женщина смиренно опустила голову и повернулась к умолкнувшим разом людям. Она умоляюще посмотрела на них, не то с укором, не то с немой просьбой, и Джек надолго запомнил эти печальные светлые глаза, в которых отражалась необъятная грусть. Как же хотелось соврать этой наказанной судьбой матери, подбежать к ней, крепко сжать в объятиях и уверить в том, что все будет хорошо. Наверняка, остальные тоже подхватили бы это настроение, когда нужно поделиться с кем-то (пусть даже чужим, незнакомым тебе человеком) своим несчастьем, и прилипли по бокам, даря свое тепло друг другу и образовывая плотный ком из дышащих тел и кольца переплетенных между собой рук. И эта всеобщая сплоченность, быть может, заставила бы женщину улыбнуться, пусть даже коротко и неуверенно. Тогда маленькая Рэйчел встала бы из своего ложа, звонко засмеялась, увидев обнимающуюся толпу в черном, и пробралась бы в самый центр, позволяя холодным безжизненным пальцам прикоснуться к матери, а живому румянцу расцвести на своих детских щеках.