— Что, слабо́ сказать в лицо всё, что думаешь обо мне? — наскочила она на бестактного писаку. Тёма иронично усмехнулся:

— Мне не о чем с тобой говорить. А ты новую тему для разговора придумала? Выкладывай, я внимательно слушаю.

— Ах ты гад! Мне тоже, дорогой мой, есть что тебе припомнить. Со средней школы занимал у меня на сигареты. Даже на Новый год не смог сам арендовать музыкальные инструменты. Деньги вернуть не хочешь?

— Да пошла ты, — огрызнулся Кравченко и повесил трубку. Не успел он оправиться от полученного сотрясения после встречи с Дамиром, как нагрянула новая беда — финансовая. Ира с Даней, гостившие у близнецов, синхронно покачали головами.

— Ну что вы опять не поделили? — Ирочка всплеснула руками. Тёма отмахнулся и подошёл к окну поглядеть на заснеженный двор; величественное спокойствие природы его успокаивало. Но внимание его приковали отнюдь не припорошенные снегом липы и не белоснежные сугробы, а обезображенный Кадиллак с разбитыми стёклами, проколотыми шинами и без одной двери. Артемий издал разъярённый вопль, такой громкий, что Даня подпрыгнул на стуле, а Ира испуганно взвизгнула в ответ.

— Ей-богу, я отрекаюсь от этой развалюхи, — неистовствовал пострадавший. Он носился по комнате, то и дело выглядывал из окна на разбитый автомобиль и каждый раз поражался сильнее прежнего. — Ремонт обойдётся мне дороже самой машины! На какую низость ещё способны Хассан? Лучше бы они конфисковали это старьё, а не изуродовали и оставили на парковке, чтоб оно место занимало.

Ира увещевала негодующего мужчину прекратить драматизировать, но как отучишь льва реветь? Мольбы подруги рассердили его вконец, и Артемий выбросил ключи от «Кадиллака» в окно.

— Так не доставайся же ты никому! — остервенело провопил Кравченко, захлопнул окно и, как подобает героям лермонтовских поэм, разлёгся на ковре посреди гостиной, закрыв бледное лицо локтем.

— А ну прекращай. — Даниил легонько пнул потерпевшего в бок носком туфли. — Ведёте себя, как дети. Вам нужно встретиться и поговорить.

— Вам с Чипировыми не надоело свою шарманку крутить? Эта жадная бестия не заслуживает ни извинений, ни моего прощения.

Затишье длилось неделю, и в начале следующей нагрянула буря. На этот раз вместо фотографии Ольга нашла под дверью конверт. Она не сразу подобрала посылку: ходила вокруг неё, осматривала с разных сторон. Любопытство победило, конверт оказался в руках хозяйки и отправился с ней на кухню. Когда Суббота пощупала его, то поняла, что внутри лежала пачка денег. «Ох, Тёмочка мой дорогой», — растрогалась женщина, вновь готовая простить все выходки вспыльчивого друга, и разрезала ножом бумагу. Открыв конверт, Оля чуть не задохнулась. Бледно-жёлтый ядовитый порошок гирехритина вырвался наружу и поднялся в воздух. Суббота кашляла до боли в горле, давилась собственной слюной, бросалась от барной стойки к плите, от плиты к окну, пыталась вдохнуть свежий воздух, но ничего не могла выдохнуть. Она еле доползла до раковины, схватилась обеими руками за столешницу и подтянула ослабшее тело к крану. С третьего этажа прибежала горничная и стала кудахтать вокруг хозяйки: «Ольга Андреевна, что с вами?» Та жестами подозвала её к себе, и Кристина подержала ей волосы. Оля промыла глаза, нос, ополоснула рот тёплой водой, отдышалась, проморгалась, снова умылась, подышала, постонала, и так тридцать или сорок раз. Наконец она выключила воду и опустилась на пол, изнеможённая. Кристина уничтожила письмо, помыла полы, начала протирать стол и увидела листок в клетку, вывалившийся из конверта. «Ольга Андреевна, здесь записка. Прочесть?» Женщина кивнула. Горничная осторожно приблизилась к посланию, вытянула шею и озвучила содержимое: