Вновь повисла тишина. Амели до боли в пальцах вцепилась в перила, подалась вперед. Мари, со страху, что она перевернется, держала за юбку.

Феррандо пристально вглядывался в лицо мальчика, обошел вокруг. Тот сгорбился, вжал голову в плечи, стараясь стать меньше. Феррандо вскинул руку:

— Орикад!

Демон тут же подскочил, зная, что делать. Замельтешил вокруг парнишки, вычерчивая на деревянном настиле цветную мерцающую паутину линий и знаков. Тот стоял ни жив, ни мертв, казалось, вот-вот обмочится со страху на глазах у толпы.

Орикад закончил с пентаграммой и завис в отдалении, шлепая крылышками. Феррандо сделал шаг, вытянул руку, и паутина загорелась холодным цветным пламенем, из центра поднялся столб белого света, охватывая парнишку. В этот момент толпа ахнула и подалась назад, напоминая ковер водорослей под напором течения. Испуганные голуби захлопали крыльями и сорвались в небо.

Через несколько минут сияние исчезло, будто ушло в помост, пентаграмма погасла. Парнишка стоял совершенно растерянный, будто ошалелый. Хлопал глазами и боялся шевельнуться.

Феррандо отстранился на пару шагов, демонстрируя, что дело сделано:

— Скажи что-нибудь своей матери, мальчик.

Тот по-прежнему стоял истуканом. Наконец, неуклюже повернулся, посмотрел на мать. Но молчал. Толпа затаила дыхание.

Женщина подалась вперед, сцепила ладони, робко улыбнулась. В глазах светилась такая надежда, что было больно смотреть:

— Сынок, миленький, скажи.

Парнишка не решался. Долго стоял, озираясь. Наконец, беззвучно зашевелил губами. Все ждали с такой мукой, что она будто уплотняла воздух вокруг. Наконец, прошептал едва слышно:

— Матушка.

Феррандо поджал губы:

— Громче!

— Матушка! — голос разнесся над площадью.

Толпа в очередной раз охнула и разом загомонила. Стоял гвалт, как на птичьем базаре. Все будто ожили. Амели вздохнула с необыкновенным облегчением и без сил опустилась на стул.

Женщина рыдала, обнимала сына, снова и снова заставляла его говорить. И он говорил. А на лице было такое неподдельное ликование, что Амели вновь начала смахивать слезы.

Мари подала чистый платок:

— Ну, что вы, госпожа? Ведь все хорошо.