Первое время Женя искренне верила, что спит. Она исщипала себе руки до синяков, но проснуться не получалось. Затем она ломилась в дверь, но стоило тюремщику появится на пороге, её губы вновь лепетали что-то несусветное. Совсем не те слова, что она заготовила про права человека,  полицию, Роше и де Гиза. То же происходило, и когда она пыталась поговорить с кем-то из сокамерниц, объяснить, что она вообще не понимает, что происходит и где оказалась.

Кормили узниц раз в день и крайне скудно – толстый прислужник в рясе заносил корыто с отвратительной жидкой похлебкой, как будто для свиней, и ставил на пол недалеко от входа. Те из пленниц, у кого ещё оставались силы, кидались к корыту, словно озверевшие, отпихивали товарок, оттаскивали их за волосы, зачерпывали пригоршни мерзкого месива и жадно втягивали ртом.

Впрочем, таких с каждым днём становилось всё меньше. Каждый день из подвала уводили двух-трёх женщин и спустя несколько часов возвращали их жалкие подобия. С иссеченными спинами и выбитыми зубами, заплывшими глазами и раздробленными пальцами. У некоторых где-то под одеждой были раны, и грязная ткань медленно пропитывалась сочившейся кровью. Кто-то из вернувшихся бормотал себе под нос и разражался приступами дикого неестественного смеха. Некоторых скидывали на пол, как мешок тряпья, и жизнь медленно угасала в их искалеченных телах. Это был ад, просто ад.

Так думала Женя, пока не пришли за ней. Тогда и начался настоящий ад.

Вспышка боли.

– Фру Маргрета Бьорнсдоттир, признаете ли вы себя виновной в колдовстве, наведении порчи, сношениях с Диаволом?

– Ты прекрасна, – эхом прозвучал в голове бархатистый голос Эдуара. – Не закрывайся от меня. Доверься.

Тепло его рук с нежностью пробежалось по коже, заглушая боль, учиняемую самопровозглашённым инквизитором. Шёлк простыней обнимал обнаженные, разгоряченные тела. Стены впитывали громкие вздохи, которые перемежались со сладкими поцелуями.

Новый вздох и резкий, царапающий холод.

Монотонный голос актёра-маньяка бубнил и бубнил одно и тоже, когда Женю окунали головой в чан с ледяной водой и держали, пока она не начинала захлёбываться. В ответ она только мычала, пытаясь сказать мучителям, что она вовсе никакая не Маргрета, её с кем-то перепутали, а творящееся вокруг беззаконие не останется безнаказанным. Но непослушные губы исторгали из себя лишь истошные крики, плач, мольбы о пощаде, обещания чего угодно, лишь бы пытка прекратилась.