До этого момента Женя кружилась в водовороте эмоций. Признания и злые, горькие слова громоздились одно на другое, не оставляя ни времени, ни возможности обдумать происходящее. И вот Женя наконец немного пришла в себя, и, казалось, ничто не переменилось – раннее утро, и она как и прежде одна в своей комнате. Ничто реальное или потустороннее не навредило ей, не покалечило, не сломало её. И всё же куда делась вчерашняя Женя Арно? Куда исчезла её жизнь? Её робкие мечты и надежды на счастье?

В разгар августа выпал рождественский снег; февральская вьюга замела цветущие лавандовые поля; ледяная корка покрыла спелые ягоды боярышника; холодный белый саван укрыл луга Прованса и Женино сердце. Тропинки, ещё вчера вившиеся среди цветущих розовых кустов, сегодня оказались скрыты под толстым слоем нетоптаного снега, а кипарисы в парковой аллее, лишь пару часов назад зеленеющие и душистые, будто в тропической оранжерее, теперь стояли суровые и заиндевелые, как колючие сосны в зимней Норвегии.

Женя невидящие смотрела прямо перед собой и видела свои тайные заветные мечты, столь сиявшие в свете надежды прошлой ночью  – теперь они превратились в окостеневшие, холодные трупы, которые уже никогда не воскреснут. Она смотрела на свою любовь, на первое действительно глубокое чувство, отданное Эдуару, им же сотворённое, – бледная крошечная искорка дрожала у неё в сердце, тряслась от озноба, как младенец, терзаемый в колыбели лихорадкой. Женя страдала, как никогда в жизни, но понимала, что больше не сможет искать исцеления в объятьях любимого, ведь она сама всё разрушила, уничтожила то доверие, что зародилось между ними. Должно быть, ему даже смотреть на неё отвратительно…

«Мне нужно бежать из Шато Д'Эпин. Но куда? И как, если он, глядя мне прямо в глаза, в самую душу, запретил увольняться!»

***

Запах свежесваренного кофе, хрустящих тостов, мерный гул голосов и бряцание чайных ложек – всё это стало таким родным и привычным… Но не сегодня, не после того, что произошло ночью.

Каждый шаг приближал Женю к «цветочной» гостиной, каждый пройденный метр отмерял расстояние до того, как ей придется нацепить на лицо маску если ни дежурной вежливости, то хотя бы равнодушия.

Сидеть там, рядом с любопытными сплетницами, прятать дрожь в руках, намазывая джем на тост, пытаться заставить себя съесть хоть кусочек – эти действия казались простыми и невероятно сложными одновременно.

«Макс считает, что я совершенно не умею врать. Не гибкая, не изворотливая».