– Вы не помогаете Билли. Вы пытаетесь устранить симптомы, но до чертиков боитесь приблизиться к причине.

– К причине, да? И что же, по твоему мнению, причина, умник?

Последнее слово звучит почти как одобрение, и я слабо улыбаюсь.

– Клептомания. Слово вам знакомо, но я сообщу вам кое-что, чего вы, очевидно, не знаете. Это болезнь, а не личное решение. У нее есть причина, и ужасающе часто, мистер Фолкнер, она зарождается в детстве. – О чем в данном случае нетрудно догадаться, даже не нужно много знать о Билли. Жесткость Фолкнера говорит сама за себя. – Вы боитесь осознать, что в ней есть и ваша вина. Разве не так? Я бы на вашем месте, – я с шумом выдыхаю, – умирал бы от страха.

Он смеется.

– Психолог. Начинающий, полагаю.

– Нет, просто сам психически болен. Уже давно, но… эй, сейчас вам представился уникальный шанс задать вопрос тому, у кого есть опыт.

Мужчина обводит меня взглядом и сглатывает, прежде чем этот налет презрения у него на лице вновь сменяется на его собственные черты.

– Незаметно, не правда ли? Иногда мне кажется, что при общении с людьми вроде вас было бы намного легче, будь это видно. Если бы у нас не росли волосы, была зеленая кожа или только один глаз. Потому что тогда вы бы, вероятно, отнеслись к этому серьезно.

– Мы бы здесь не сидели, умник, будь у тебя всего один глаз. Тогда ты бы вряд ли встречался с моей дочерью, мм?

Мне не удается сдержать смех, хотя на самом деле это печально. Он так чертовски плохо знает Билли.

– Встречался бы. Можете мне поверить.

БИЛЛИ

– Он не должен этого делать. – В комнате Лоры, кроме стула за письменным столом, больше некуда сесть. Как-то странно садиться к ней на кровать. Как будто я слишком быстро и слишком глубоко вошла в ее личную зону. Практически вторглась.

Сама она тоже выглядит немного шокированной этим обстоятельством.

Было дурацкой идеей приглашать сюда моего отца. Нельзя ведь прятаться за семьей Седрика, пока они сражаются вместо меня. Воцарившаяся в гостиной тишина тревожит меня еще сильнее, чем могли бы нервировать громкие крики.

– Я даже не знаю, что он наговорит Седрику. – Знаю только, что это будут жестокие слова. Жестокие и гнусные.

Лора садится рядом со мной, и матрас прогибается, из-за чего я непреднамеренно соскальзываю еще ближе к ней.

– Позволь ему это сделать. Ради тебя. И ради себя самого.

Я в недоумении смотрю на мать Седрика.