– Королева Кэт. Вы, как всегда, восхитительны.

Эдмунд был жалок. Неужели он считал меня настолько поверхностной и думал, будто меня можно успокоить пустой лестью?

– Почему вы ничего мне не сказали? – требовательным тоном спросила я.

Я несколько потрясла его своей прямотой, однако Эдмунд ответил без колебаний:

– Я скажу вам все сейчас. Но сначала должен заметить, что вы по-прежнему самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал.

Он был сама надменность и самомнение. Мне казалось, что я вижу, как лихорадочно работает хитрый мозг истинного Бофорта, пока его хозяин обаятельно улыбается мне, изливая льстивые речи. Мой гнев не исчез, он варился на медленном огне. Я не стала понижать голос: сегодня я была не в настроении для компромиссов или осмотрительности.

– Вам следовало приехать ко мне и сказать, что вы больше не можете на мне жениться. Вы должны были лично явиться в Виндзор.

– Не можем ли мы с вами поговорить наедине? – вкрадчиво поинтересовался Эдмунд, со знанием дела, очаровательно выгнув красивые брови.

– Нет.

Его улыбка – тоже весьма впечатляющая – сменилась выражением смиренного раскаяния.

– Да, мне следовало приехать. Это было ошибкой, весьма прискорбной. Я заслуживаю вашего презрения, миледи, и теперь могу лишь молить о прощении. Я думал, вы все поймете…

Таким образом Эдмунд пытался вызвать у меня сочувствие. Он протянул руку вперед, рассчитывая, что я дам ему свою, как бывало прежде. Но я не поддалась: мои пальцы оставались сцепленными.

– Этим вы не облегчите мое и без того тяжелое положение, – заметил Эдмунд.

– Так будет и впредь, – ответила я. – А еще я хотела бы услышать от вас об обстоятельствах, которые заставили вас нарушить обещание вечной неугасимой любви. Мне было не слишком приятно узнать об этом от Уорика под любопытными взглядами придворных. Пожалуй, так же неприятно, как и ощущать отсутствие вашего внимания во время приема.

Я сама удивилась. Откуда только взялись эта непоколебимая уверенность, эта впечатляющая гладкость речи, это мстительное желание причинить боль? Порождено это было тем, что мой возлюбленный публично отрекся от меня; я больше не была обходительной и утонченной. Я была нечувствительной и равнодушной к тому, что происходило вокруг нас. Мне хотелось услышать правду из уст Эдмунда, увидеть его смущение, когда он станет объяснять, что из-за его политических амбиций я вдруг стала не нужна ему.

Мой тон привлек внимание окружающих: на нас начали оглядываться; Эдмунд помрачнел, и раскаяние на его лице сменилось гримасой гнева. Он очень нелюбезно – совсем не так, как подобало бы вести себя с возлюбленной, – схватил меня за руку и утащил с прохода в нишу у амбразуры окна, жестом запретив Гилье следовать за нами.