А еще я не могла оторвать глаз от лица Оуэна Тюдора, словно надеялась разглядеть в его чертах, в этой решительной линии губ то, что не уловила в интонации последних слов.

Не говоря больше ни слова, Оуэн Тюдор приблизился ко мне. Расстегнув фибулу у себя на шее, он плавным жестом сбросил с плеч плащ и, не спрашивая разрешения, накинул его на меня и снова закрепил. Все это было сделано молча и с подчеркнутым равнодушием, отчужденно, хоть я и знала, что это не так.

Только закончив, Тюдор наконец сказал:

– Позвольте помочь вам, миледи. Это защитит вас от холода.

Благодаря такой последовательности действий он просто не дал мне возможности отказаться. Очень умно с его стороны, решила я.

Толстая шерстяная ткань еще хранила тепло его тела, складки охватывали меня со всех сторон, а воротник прижимался к шее. Но меня все равно трясло, потому что, застегивая фибулу, Оуэн Тюдор невзначай провел руками по моим плечам, осторожно остановившись у горла. Потом он поправил воротник у меня на затылке и я задрожала еще сильнее, ведь это движение заставило меня заглянуть ему в глаза.

– Вы очень добры, – тихо произнесла я.

– Должность дворцового распорядителя предполагает, миледи, что я буду делать все, чтобы по возможности облегчить ваш жизненный путь. Для этого вы меня и нанимали.

Его голос, такой же серьезный, как и лицо, звучал ужасно официально – но в то же время благородно и великодушно. В тот самый миг я вдруг поняла, что внимательность Тюдора не имеет ничего общего ни с его служебными обязанностями, ни с исполнением долга, которое от него ожидалось. В его действиях сквозило нечто гораздо более личное. К моему ужасу, мне на глаза навернулись слезы, горло сдавило спазмом. Видя это, Тюдор, смутив меня еще больше, вынул из складок своей туники лоскут ткани и спокойно, без суеты промокнул им слезы на моих щеках. Сначала я было отшатнулась, но потом замерла, позволив ему продолжать. Сердце мое стучало тяжело и гулко, и я была почти уверена в том, что Тюдор чувствует его вибрации.

– Я готов на все что угодно, лишь бы унять вашу печаль, – тихо произнес он, закончив вытирать мои щеки и аккуратно промокнув напоследок кончиком ткани мои ресницы.

– Зачем это вам? Я для вас ничего не значу…

Интересно, кто и когда стал бы утирать мне слезы просто для того, чтобы, как он выразился, унять мою печаль?

– Вы моя госпожа. Моя королева.

И тут я резковато рассмеялась, горделиво подняв подбородок и стараясь не показывать, что разочарована его нежеланием признать более личные мотивы. Я ошиблась, оценивая возникшее между нами напряжение: оно существовало лишь в моем измученном воображении.