– Благодарю вас за преданность, господин Тюдор. Утирание слез – это именно то, чего ожидает от слуги его госпожа.

– А еще, – продолжал он, беря меня за руку, как будто и не слышал моих слов, – вы, миледи, очень много для меня значите.

Мое дыхание замерло.

– Господин Тюдор…

– Да, миледи?

Мы в упор смотрели друг на друга.

– Я вас не понимаю…

– Что же тут непонятного? Что я волнуюсь за вас? Что ваше благополучие меня заботит? А разве может быть по-другому?

Я судорожно вдохнула и с трудом выговорила:

– Так не должно быть.

– Нет, должно! – ответил Тюдор; складки в уголках его рта сурово углубились, а в голосе неожиданно появилась хрипотца. – Дворцовому распорядителю никогда не следует переступать границы уважительной пристойности по отношению к своей госпоже, ведь иначе ему грозит увольнение. Он должен быть образцом благоразумия и осмотрительности.

Что это? На миг я заколебалась, обдумывая встревожившее меня заявление, а затем без труда вернулась к привычной роли.

– В то время как вдовствующая королева всегда обязана быть холодно отчужденной и сдержанной, – осторожно заметила я, не сводя глаз с его лица.

– Слуга обязан служить.

Я злилась на свою сверхценную кровь Валуа, но, судя по тому, с какой едкой уничижительностью господин Тюдор произнес слово «слуга», это было ничто по сравнению с его состоянием. Я вдруг поняла, что в нем есть гордость и безмерное отвращение к зависимости, о которых я прежде даже не догадывалась.

– Вдовствующая королева может обращаться к слуге исключительно с пристойными просьбами, – ответила я. – Она должна быть безупречной, справедливой и безликой.

Мы смотрели друг другу в глаза, и пальцы, державшие мою ладонь, сжались.

– Распорядитель не должен испытывать привязанность к своей госпоже.

– Вдовствующая королева не должна поощрять слугу, питающего к ней личные чувства.

– Равно как и слуга не должен допускать этого.