Его первое движение – короткое. Она понимает, почему. Сама слишком зажата. Старается расслабиться. Старается пустить…

На втором чувствует легкое жжение. Ей туго. Ему, наверное, тоже. На третьем – он входит полноценно и резко, а она выгибается, не в силах сдержаться.

Санта открывает рот, выпускает в воздух вскрик. Потому что перед глазами – снова точки. Но уже красные.

Потому что это очень больно, когда впервые.

* * *

– Санта…

Данила окликнул, замерев, она рискнула посмотреть не сразу. Ей надо было свыкнуться с ощущениями. С теснотой внутри. С постепенно отступающей болью. С тем, что между ними свершенный факт: он – её первый, и там наверное кровь…

– Санта, на меня посмотри…

Если первое обращение звучало требовательно, второе – тише и больше походило на просьбу.

Глупо было бы пытаться спрятаться от мужчины, которому отдаешься с потрохами. Глупо сейчас будет врать.

Поэтому Санта заставила себя опустить подбородок и взгляд. В Даниле читались растерянность и даже злость будто. В ней – осознание, что виновата. Но она не жалеет.

– Почему не сказала?

– Потому что ты не стал бы…

Тихо говорит правду, после которой Данила закрывает глаза, шумно выдыхая…

Выходит, вроде бы даря облегчение, а на самом деле, опустошая…

Смотрит вниз, потом снова в её лицо…

– Дурында маленькая…

Ругает, но Санта чувствует облегчение. Она даже улыбается. Тянется к его лицу пальцами, ведет по щеке. Ласкает, как бы извиняясь, и такой же ласки просит…

– Ну вот что ты за дурында, а?

Он же сопротивляется. Искренне спрашивает. Искренне же не ждет ответа. Потому что что-то уже понимает, о чём-то несложно догадаться.