Я подъезжаю к гаражу и в ту же минуту вижу, как Шон срывается с места на своей «Нове», не удостоив меня и взглядом, однако все равно чувствую его гнев. Когда паркуюсь возле «Камаро», в гараже загорается лампочка, и я успокаиваюсь, увидев, что Дом один. Но знаю, что это никак не повлияет на ход нашей беседы – итог будет одинаков, даже если бы я говорил с обоими братьями. У меня и в мыслях не было раскрывать им тайну о нас с Сесилией таким образом. В голове роится куча мыслей, в груди ноет при воспоминании о том, с какими лицами Шон и Дом смотрели на нас на заднем дворе Романа, но меня побуждают выйти на поле боя признания в любви, которыми мы почти обменялись с Сесилией. Дом стоит посреди гаража и смотрит невидящим взглядом. Проходят долгие, трудные секунды, я готов ко всему. Когда подхожу к брату, он поворачивается и смотрит на меня глазами человека, которого я почти не узнаю, словно узы между нами разорваны.

– Если рассчитываешь, что я тебя ударю, стану с тобой драться, то ты жалок. – Он качает головой и смотрит на меня потемневшими от злости глазами. – Ты никогда не относился ко мне как к брату. Один чертов раз мне было нужно, чтобы ты увидел меня, выслушал как брат, но и тогда ты не смог перестать разыгрывать из себя отца. Ты не воспринимаешь меня всерьез. Решил, что я валяю дурака. Тоже мне новость. Это же Доминик! Но ты все же поверил мне, правда, произошло это не десять месяцев назад, когда я тебя об этом просил, а когда ты понял, что стало слишком поздно. Это открытие сильнее любого моего удара. Так что иди ты на хрен. Убирайся отсюда.

Я молчу, потому что мне нечего сказать в свою защиту, а после его слов и не хочу. Хочу видеть его гнев – это лучше равнодушия. Если Дом дает мне отпор, значит для нас еще есть шанс.

– Пошел на хрен отсюда, – повторяет он, сжимая руки в кулаки.

– Не могу.

– Теперь ты ничего для меня не значишь, – говорит он, подходит к ящику для инструментов и открывает его. – И уже довольно давно. Теперь ты сам себе хозяин.

– Нет, ты никогда не видел во мне хозяина. Я был нужен тебе в качестве надзирателя. Я сам это все наблюдал, Доминик, с самого первого дня. Я видел…

– Ты мне не отец, черт возьми! – Выпрямившись в полный рост, он идет ко мне, оскалившись и сверкая глазами. – Мы даже родственники лишь наполовину. Убирайся! И это не просьба.

– Я не могу.

– Отпускать тебе грехи я не собираюсь.

– Знаю.

– Тогда о чем, нахрен, еще разговаривать? Иди к ней. Может, она сегодня и послушает твою чертову ложь, а меня – уволь!

– Дом, я люблю ее.

– Звучит знакомо. – И вот тогда он налетает на меня, толкая обеими руками к пикапу. Я не оказываю Дому сопротивления, пока у него в голове бушует война. Та же самая война, в которой и я сражался несколько месяцев назад, а после выслал его из города, отказавшись выслушать, поверить в то, что его чувства к Сесилии были настоящими. А в следующее мгновение слышу визг тормозов и хруст гравия.