Вот черт.

Доминик смотрит на меня взглядом, полным презрения и осуждения. И тогда я начинаю сомневаться, что после случившегося брат сможет смотреть на меня как раньше – с уважением и восхищением. Я чувствую в нем надлом, как только он понимает, что произошло.

– Я даже спросить у тебя не могу, стоит ли она того. Потому как знаю, что стоит. Ты получил, что хотел. Она твоя. Ты прекрасно понимал, какими будут последствия, как это сломит нас, Шона, ее, так какого хрена тебе от меня надо?

– Я приказал нанести ей татуировку сегодня. Хотел, чтобы ты узнал первым.

Доминик смотрит на Шона поверх моего плеча.

– Что ты сделал?! – выплевывает Шон, и, обернувшись, я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки, стоя на пороге гаража. Шон хочет убить меня на месте. Тут и говорить нечего – в ближайшем будущем он меня не простит, а когда я сообщу о своих намерениях, не простит никогда.

– В силу очевидных причин я сделал Сесилии татуировку ради ее безопасности. Приказ отдан. Уже слишком поздно.

– Хрена с два! – Шон бросается в мою сторону, но Доминик встает между нами и наклоняет голову так, словно плохо меня расслышал.

– Неужели ты так далеко зайдешь? – убийственным голосом говорит он, и я чувствую, как сильно его задело второе мое предательство.

– У меня нет выбора.

– Есть у тебя выбор, черт возьми, – кричит Шон, – и у нее тоже!

Доминик внимательно оглядывает меня, поняв мои намерения, и кивает.

– Ну давай, сделай это. Заклейми ее. И как можно заметнее, а иначе не переживешь.

– Дом! – не веря своим ушам, гаркает Шон. Дом качает головой и поворачивается к Шону. Он понимает ход моих мыслей, а Шон для того слишком расстроен.

Шон встает между нами, всей позой выражая враждебность.

– Мать твою, ты зашел слишком далеко, доказывая свою правоту. Тебе мало того, что ты нагнул нас всех?

– Не для меня, – возражаю я. Дом поворачивается ко мне с такой чертовски коварной улыбкой, что я понимаю: отчасти я заслужил его ненависть. Мой брат меня ненавидит, и заслуженно.

Я возненавижу, покалечу и, черт возьми, убью любого, кто попытается отнять ее у меня. Любого, кроме своих братьев, которые любят ее так же неистово. Но убивает их то, что конкуренция уже нечестная.

– Несколько месяцев после вашего отъезда я и пальцем ее не тронул, а потом вернулись вы, – говорю я им, потому что стоит повторить, хоть это и не оправдание вовсе.

Шон кидается на меня, но останавливается примерно в полуметре и замирает. Взгляд у него свирепый, а под маской ярости сложно разглядеть, какой в нем произошел слом, но я знаю, что это уже случилось.