– Да, ты же лишил нас возможности сражаться за нее, заткнув рот в своем чертовом дурдоме! Готов поспорить, что мы смогли бы вернуть ее, если бы не вмешался ты!

– Мои приказы не помешали вам оставить ожерелье. – Я смотрю на братьев: оба молчат, но и не кажутся удивленными тем, что я в курсе. – Черт, я извинюсь за то, что люблю ее, как только это сделаете вы. Но я люблю ее. – Я качаю головой. – Я не жду, что вы простите меня.

– Прощения ты не получишь. И ее ты тоже не заслуживаешь, – грубо заявляет Шон.

– А ты заслуживаешь? Вы, идиоты, выпендриваетесь, строя из себя мужчин, солдат, хотя ни хрена не понимаете, что значит жертвовать. И с ней вы ничем не пожертвовали! Ни хрена! Пока не узнаете, каково это, вам не стать мужчинами, которые ей нужны. – Меня распаляет ревность, пока я распекаю Шона и Дома. – И вы, черт возьми, прекрасно знаете, что потеряли Сесилию в ту же минуту, как решили ее поделить. – Я смотрю на Доминика. – И предпочли ей эту жизнь.

– А ты, значит, совсем ею не манипулировал? – Шон брезгливо качает головой. – Единственное, о чем я жалею, так это о том, что верил в хрень, которую ты рассказывал! – Он сплевывает на пол в паре сантиметров от моего ботинка.

– Я все ей рассказал – всю чертову правду, потому что так для нее было безопаснее, хотя знал, что она может уничтожить меня, уничтожить всех нас! Сейчас дело не во мне, вас или нашей сраной цели. Дело в ней. – Я делаю шаг к Шону и чувствую, как нарастает напряжение. От него исходит невиданная ярость. Он не может решиться наброситься на меня, своего брата, тем самым объявив своим врагом.

– Ты выходишь из клуба, Шон? Если так, то оставь у двери свои крылья. Сегодня я здесь по делу.

Шон проделывает во мне взглядом дыру.

– Да как у тебя язык поворачивается говорить мне подобную хрень?

– Ну, такой уж я. Мне нужно знать, что ты теперь собираешься делать.

– Да кем ты, твою мать, себя возомнил? – Голос его хрипит от боли.

– Я – тот, кто ради любого из вас без лишних вопросов встал бы под пулю, а еще тот, кто держал вас за чертовы ладони, а потом сжал их в кулаки. А еще я тот, кто до встречи с ней ставил вас превыше всего остального. Но кем я стал? Я – человек, который так ее любит, что не позволит никому и ничему стать помехой.

– Ты аргументируешь тем, что увидел ее первым?

– Да. И, думаю, ты знал, какую грань вы переступаете, а иначе не стали бы скрывать ее от меня.

Шон замахивается и почти успевает вмазать по челюсти, но Дом толкает меня назад, снизив силу удара. Доминик приводит меня в порядок, бросает свирепый взгляд на Шона, а потом поворачивается ко мне.