В понедельник из крайкома комсомола пришло постановление о временном отстранении Александра Развязного от должности главного редактора. А в среду пришёл и сам крайком, осчастливил молодёжку выездным заседанием.

Санин кабинет засиял. Вместе с партийными и комсомольскими деятелями на разборку прикатили генералы краснознамённого Дальневосточного военного округа и адмиралы ничуть не менее краснознамённого Тихоокеанского флота. Заявились при полном параде: погоны золотятся, лампасы алеют, медали бряцают, аксельбанты шуршат, кортики так и норовят выскочить из ножен и приступить, и взяться наконец, и порубать в лоскуты этих засланных казачков, этих грязных щелкопёров, этих сукиных сынов, льющих воду на мельницу потенциального противника, эту пятую колонну, идеологическую гниль…

Когда обстановка накалилась до предела и от лиц старшего командного состава стало можно прикуривать сигары — Якову очень хотелось на деле проверить жизненность этого тропа, но мешало медное предупреждение «Не курить!», вывешенное над редакторским креслом прямо под портретом президента Горбачёва, и ещё отсутствие сигар, — тогда над длинным столом заседаний выросла монументальная, как родина-мать, фигура Саши Молоха.

Бывший подводник к этому времени успел остепениться, перестал охотиться на обитателей общаги № 1, поступил в штат комсомольской газеты и добросовестно обретал репутацию крупного специалиста в вопросах военной истории дальневосточного края.

— Вы тут, товарищи командиры, говорите, да не заговаривайтесь, — предложил он генералам, адмиралам и затерявшимся в углу двум неярким мужчинам средних лет в неброских костюмах стандартного кроя.

Слова Молох произносил негромко, как будто даже равнодушно, но Яков увидел в его глазах знакомое, хотя почти уже забытое выражение — то, с которым несколько лет назад Саша готовился запустить свой кулак в его, Якова, кадык, и с которым в прошлой жизни заколачивал гвоздями дверь ночной учебки.

— Мы написали правду, — сказал Молох. — Пока вы своими элитарными ланитами протирали казённые штаны в сильно военных училищах, мы служили в войсках. В реальных войсках, товарищи командиры, а не тех, которые нарисованы на параноидально-шизофренических плакатах, развешанных в ваших тёпленьких, законопаченных штабах.

Яков захотел аплодировать. Во-первых, у него самого, наверное, никогда не хватило бы духу таким тоном беседовать со старшими — пусть даже хотя бы по возрасту — людьми. А во-вторых, за ту грандиозную работу, которую, судя по всему, осуществил над собой за прошедшие годы бывший тиран общаги: речь его всегда была убедительной, но теперь стала ещё и литературной, в ней появились даже психиатрические термины.