– Мне уже делали одолжение год назад, когда я ухаживал за Сэлом, помнишь? Если ты все это к тому, что я якобы не хочу понапрасну злить начальство, то да, ты попала в точку.

Она выронила вилку и закрыла лицо руками.

– Ник, я беременна.

* * *

В тот день я пошел на кладбище.

Я не был там с самых папиных похорон. Лоре мой способ проживать горе казался странным, и она не стеснялась об этом упоминать, а я в ответ пожимал плечами и мысленно отмечал, что ей-то легко говорить, учитывая, что она каждое Рождество собирается под одной крышей со своими девяностолетними дедушкой и бабушкой и остальными родственниками. Как это часто бывает, люди, которые на самом деле ни капельки не понимают, о чем говорят, думают, что знают больше всех.

Но в тот день я ехал через городок, а шоссе внезапно перекрыли. Народ устремлялся в объезд, по той дороге, которая вела к кладбищу, а проехать мимо него и не остановиться мне не позволила совесть. Это было бы все равно что пройти по улице мимо знакомого, пряча глаза.

Захлопнув дверь автомобиля, я прислонился к ней и, закурив, стал наблюдать за горсткой людей, собравшихся у раскопанной могилы. В солнечных лучах их черная одежда казалась нелепой, а взгляды были устремлены в яму, на дне которой в деревянном ящике лежал дорогой им человек. Потом они по очереди бросили в могилу по красной розе – папа строго-настрого запретил подобные фокусы – и зашагали по тропе навстречу мне.

Из уважения я не стал вглядываться в их лица, но слышал всхлипы и видел измятые носовые платки в руках. Вот как надо, подумалось мне. Сделать так, чтобы все было очевидно. Выказывать боль, чтобы другие отводили взгляд.

Папина могила все еще выглядела свежей. Разрытая земля наконец осела, теперь оставалось заказать могильную плиту. Единственные условия, выдвинутые папой, звучали так: она должна быть гранитной – такая дольше сохранится, – а написать на ней нужно только имя и даты, когда началась и оборвалась его жизнь. В конечном счете все мы становимся лишь россыпью букв и цифр.

На папиной и соседней могиле – она принадлежала Сэлу – лежали букеты желтых цветов. Их оставила Стелла – она приезжала сюда каждые две недели. На простом дубовом надгробии Сэла значилось: «Сальваторе Мендоса, любимый сын и брат, умер 22 апреля 2018 года в возрасте 35 лет». Сократив надпись на две буквы, все же удалось уложиться в бюджет. Помню, что папа был очень доволен и торжествующе зазвенел мелочью в кармане, как делал всякий раз, когда «Арсенал» выигрывал.

Я долго не сводил глаз с могилы брата.

Однажды за стаканом виски я признался Лоре, что всегда возлагал на себя ответственность за случившееся с мамой. Это ведь я попросил мороженое. Вот причина и следствие. Если бы я промолчал, коробка не выскользнула бы у Сэла из рук. Какие глупости, сказала Лора и нахмурилась. Конечно, виноват только Сэл. Он ведь взял ружье. Я молча поднял на нее взгляд. Я понимал, что она это все говорит не со зла.