Звонит мобильник, я тут же тревожно выхватываю его из сумочки. Потом вижу, что это Розанна. Я делаю Сферу потише, беру трубку:

– Алло?

– Элиза, – начинает она. – Ты, конечно, забыла, что сегодня твоя очередь?

– За кого ты меня принимаешь? Я уже подъезжаю. Уже почти на месте, – привираю я. – Наслаждайся своим аперитивом.

Она смеется:

– С меня должок. Тебе ведь тоже надо иногда выйти в свет.

– Не волнуйся, я уже даже не помню, как это делается, – заверяю я.

Машины встали. Сфера поет: «Мы выходим из ниоткуда. / Делаем деньги из ничего и повсюду». Не могу выбросить из головы тот день в мансарде у Беа. Она смотрела далеко вперед, а я в свои восемнадцать уже состарилась. Позиционировала себя как феминистку, но при виде девчонки с грудью напоказ пугалась и начинала осуждать. Я обесценивала себя для Лоренцо, прятала себя под балахонами, ограничивала, наказывала, потому что не знала, как быть с этой штукой, как простить ее – эту загадочную женскую сущность.

«В жопу», – ругаюсь я. Светофор загорается зеленым, я давлю на газ, рискуя впечататься в «ситроен» передо мной. Потому что Беа была права – не во всем, конечно, но насчет сисек – да. Эта фотография вышла такой восхитительной, что стала бессмертной.

Минут десять мы, потеряв дар речи, восхищенно взирали на нее на экране компьютера. Я даже спросила – может, нам следует захоронить ее в запароленной папке, зашифровать от всех? Или напечатать, спрятать в сейф и забыть код?

– Ты больная, – ответила Беа. – Мы ее опубликуем, вот что мы сделаем. Заставим приносить плоды.

Потом мы смеялись над каждым новым средневековым оскорблением, появлявшимся под этой фотографией, и, держась за руки по эту сторону экрана, ощущали себя самыми сильными на свете. Потому что посторонние выворачивались наизнанку, охаивая грудь Беа, а счетчик посещений сходил с ума, накручиваясь со сверхзвуковой скоростью; весь интернет стекался к нам, Беа становилась Беатриче, и я тоже менялась.

С того дня я начала выбирать штаны по размеру и футболки не совсем под горло. Заставляла себя не тащиться обреченно за своим телом, а относиться к нему объективно: не главный, но и не второстепенный аспект моей личности.

Я вижу белые лучи прожекторов, расчертившие тьму над крышами; я на месте. Не трачу время и паркуюсь как мне удобно: там, где нельзя. Закрыв дверцу, бегу без зонта по мокрому асфальту, размышляя: сколько изображений в интернете вспыхивают и сгорают, не оставив даже пепла? Сколько иллюзий растворяется, превращаясь из ничего в ничто? А это фото топлес осталось и до сих пор вылезает одним из первых, когда набираешь фамилию Россетти в поисковиках. Три миллиона пятьсот тысяч просмотров – и вот этот снимок, с пожелтевшими от дыма занавесками, омерзительным полом, ржавой плитой. Я даже почти улыбаюсь от гордости, потому что сделала его я, а не какой-нибудь Альфред Эйзенштадт.