И эта неопределенность – ты.

Я отмечаю, что ты не заставила себя ждать.

И что я не готова.

Я отвечаю на звонок, подношу телефон к уху, но я совершенно не подготовилась к тому, чтобы снова услышать твой голос в трубке.

– Привет, Эли.

Рыдание подступает к горлу против моей воли.

Но я сдерживаю его. Отвечаю тебе:

– Привет, Беа.

– Слушай, – продолжаешь ты, и твой голос звучит в точности как в четвертом классе лицея, словно я слышу его в трубке городского телефона, в квартире отца. Но потом ты замолкаешь, делаешь паузу, и это означает, что двадцать лет все-таки прошли.

Я слышу твое дыхание, и это невыносимо; я ощущаю твое напряжение вместе со своим, и хорошо хотя бы, что ты меня не видишь, потому что я еще и дрожу.

– Слушай, – повторяешь ты, чтобы обрести устойчивость, и поскольку ты все та же, то быстро берешь себя в руки, пресекаешь колебания и сбрасываешь бомбу: – Что ты делаешь на Новый год?

Мне нужно защищаться, но ты разоружила меня прежде, чем я успела подумать об этом. Я, безоружная, отвечаю:

– Ничего.

Что, в общем, правда, если не считать игры в лото с отцом и Валентино в ожидании полуночи.

– Отлично, тогда такое предложение: встретимся тридцать первого и вместе встретим Новый год. Ты и я.

Передо мной за секунду пролетают все эти королевские вечеринки, которые ты организовывала в предыдущие годы – в Санкт-Морице, на Мальдивах, в Беверли-Хиллз; все эти страницы в иллюстрированных журналах, где потом бесконечно мусолили твои наряды, твоих гостей. И мне становится смешно:

– Хочешь провести вместе Новый год? Это шутка такая?

– Вовсе нет, – раздраженно осаживаешь ты. В твоем голосе теперь полная отчужденность, которая ставит меня на место, определяет дистанцию, напоминает, что ты – Беатриче Россетти, самая известная в мире женщина, а я – никто.

– Где будет вечеринка? – спрашиваю я серьезно.

– В берлоге.