Я вспоминаю кассету с «Лиловоснежками» и снова вижу, как они зажигают на сцене.

Сколько раз я сама ощущала нетерпимость, злобу к Валентино, хоть и не доходила до того, чтобы швырять его на угол стола? Потому что чувствовала, что меня душат, подавляют. Потому что приходилось отказываться… От чего?

Я забираю поднос, осознавая, насколько сильно боюсь ответа на этот вопрос.

* * *

После завтрака Лоренцо предлагает прогуляться:

– Слишком хороший день, чтобы терять его.

Он застал меня врасплох, и я, как и несколько часов назад с сыном, не могу выдвинуть никаких возражений. Я позволяю вести себя. Мы идем рядом, словно настоящая семья, хотя, очевидно, таковою не являемся. Кто-то узнает нас, бросает косой взгляд: безобразие все-таки выставлять себя напоказ.

Мы углубляемся в лабиринт улочек. Я замедляю шаг, разглядывая каменные рыбацкие дома, поразившие меня еще в мой первый приезд в Т.; балконы с развевающимися, точно флаги, джинсами, носками, простынями; детей на террасах, столпившихся вокруг телефона и играющих на нем впятером. Я отстала от своих спутников и, взглянув вдоль улицы, вижу, что Лоренцо с Валентино уже далеко впереди. И что они одинаковые.

Цвет волос тот же. И высокий рост, и широкие плечи, и походка. Я ощущаю их близость, их мужскую солидарность. Но не чувствую себя изгнанной из их общества. Лоренцо – хороший родитель, живущий в Париже; он участвует в воспитании, но в основном издалека, и его легко идеализировать. А я – родитель-зануда, мать, которая всегда здесь, всегда к вашим услугам. Терплю гримасы, проглатываю бранные слова и захлопнутые двери. Но мне смешно глядеть на себя его глазами. Хочется сказать: как же ты ошибаешься.

Мы оказываемся на пьяцце Марина. Осознав это, я тут же поворачиваюсь к зданию Пасколи, словно страшась не увидеть его на своем месте. Но оно по-прежнему там: разваливающееся, разъеденное непогодой, всеми покинутое. Лоренцо показывает на него и смеется:

– Элиза, помнишь его?

Что за дурацкий вопрос. Я строю гримасу в ответ.

– Я прямо вижу тут твой «кварц» со средним пальцем над задней фарой.

Я оглядываю заброшенную парковку для скутеров, и меня против моей воли затопляет ностальгия. Валентино прикалывается над нами; он даже понятия не имеет, что такое «кварц». Не может вообразить нас подростками в этой школе. Хоть нам всего слегка за тридцать, для него мы две развалины из прошлого века, которые ничего не понимают. Он удаляется в сторону порта, оставив нас вдвоем. Я поднимаю голову и одно за другим осматриваю окна на втором этаже, пытаясь вычислить свой класс.