– Потрясающе, да? Я знаю. Жаль, что в сеть это не выложу, набрала бы три-четыре миллиона лайков. – Загадочность ее улыбки нарастает, и я, кажется, вижу все ее белоснежные сверкающие зубы. – Но я выбрала его не для других, а для тебя.

Я заставляю себя сделать какой-нибудь жест, все равно какой.

Замечаю, что пальто до сих пор на мне, а пакеты в руках. Ищу, куда бы их положить. Беатриче опережает меня:

– Можешь положить на стол, спасибо.

Ее отшлифованный любезный тон коробит меня.

Я думаю, что на ней моя годовая зарплата, а я до сих пор еще слова не вымолвила. Ты же в университете преподаешь, говорю я себе, нельзя вот так пасть без борьбы. Я ставлю на стол вино, пакет с набором закусок. Теперь я вижу, что повторила нелепую идею отца, когда он организовывал наш первый совместный полдник, и без того непростой. Стянув пальто, я отчетливо произношу:

– Ты очень красивая, Беатриче. Но ты же знаешь, что я ценю другие вещи, не одежду.

Ее улыбка разгорается.

– Но ты сегодня разоделась. Даже попробовала растушевать тени по веку. Как я тебя учила тогда, помнишь? Когда ты тайно заехала ко мне перед своим свиданием.

Как она может помнить такое? Я пытаюсь взять себя в руки, сканируя комнату, осматриваясь. Разглядываю стол: все тот же, из ДСП, что и в 2002-м, но кто-то – сложно вообразить, что сама Россетти занималась этим, – поставил возле него стулья. Он накрыт одновременно и небрежно, и с претензией. Бумажные салфетки и льняная скатерть; пластиковые тарелки и хрустальные бокалы. Рядом с моей пиццей я замечаю коробочку с суши, которые я никогда не пробовала, из-за чего Валентино и Лоренцо меня постоянно подкалывают. Этикетка на бутылке в ведерке со льдом гласит: «Дом Периньон 2000 розовое».

Я вижу, что кухня в целом не изменилась: отколотая плитка, сломанный диван, – но добавились подушки и картины на стенах. Рассматриваю расставленные тут и там торшеры, раскаленный электрический обогреватель и, проследив взглядом за проводами, обнаруживаю генератор в углу рядом с плитой.

Тянусь за своим кюве. Теперь, увидев «Дом Периньон», я хочу спрятать его подальше. Беатриче снова читает мои мысли:

– Можно поставить его на подоконник охлаждаться.

Она показывает на окошко в ванной – то самое, которое я разбила, чтобы залезть сюда в самый первый раз, по-прежнему небрежно прикрытое тканью. Но смотрит оно в ночь, на сверкающую в небе Венеру, а вот окна в кухне закрыты плотным картоном.

– Беатриче, – в ужасе говорю я, – ты что, все это время скрывалась здесь, как глава картеля?

Она хохочет. Подходит к картонке, которую я принесла, приподнимает край, заглядывает. Вздыхает, словно говоря: «Только тебе могло прийти в голову принести эту выпечку». Потом смотрит на меня и очень спокойно отвечает: