– Я прихожу сюда только днем. Здесь я расслабляюсь, могу подумать. Я обустроила этот дом немного, добавила комфорта, не предавая изначального духа. – Она подмигивает. – Но наверху электричества нет, так что ночую я у своих, сплю в своей старой комнате. Кто бы мог подумать, да?

– Ты живешь с отцом?

– Временно. Он болен, у него опухоль. Когда Костанца сказала мне, я почувствовала, что должна приехать помириться. – Ее лицо на секунду омрачается. – Но вообще я не из-за него вернулась. Еще десять дней назад я находилась на потрясающем курорте в Омане.

– Сожалею насчет твоего отца.

Я не знаю, что еще сказать, и потому иду в ванную поставить шампанское на подоконник. Я растерялась оттого, что Оман, опухоль и берлога переплелись в одной истории. И уже начинаю жалеть, что пришла. У меня нет ничего общего с этим человеком; мы никогда не знали друг друга. Но все же после своей двухнедельной писанины я считаю, что она должна дать мне объяснение. Поэтому я решительно возвращаюсь в кухню. И обнаруживаю Беатриче, сражающуюся с бутылкой шампанского.

Для надежности она зажимает «Дом Периньон» коленями. Но бутылка, коснувшись ткани, – что это, металл? пойди пойми, из чего сделано платье, – начинает скользить и едва не падает на пол. Беатриче с забавной гримаской сдувает с лица локон.

– Может, стоит придержать его до полуночи? – вырывается у меня.

– У меня еще есть, не волнуйся.

– Но это двухтысячного года.

Беатриче косится на меня:

– Молодец, по-прежнему все подмечаешь.

Она снова принимается за пробку, но очевидно, что шампанское ей всегда открывал кто-то другой. Ее неуклюжесть настолько грациозна, что мне становится не по себе. Даже когда ей не удается что-то сделать, она все равно выглядит великолепно. Не теряет самообладания, ироничности. Меня все это раздражает до такой степени, что я подхожу к ней и пытаюсь помочь, желая положить конец комедии и выпить уже наконец: мне сейчас это ох как нужно.

Однако я недооценила эффект от близости ее тела. Мы касаемся друг друга, вместе кладем руки на бутылку, наши пальцы встречаются, и этот неожиданный контакт слишком интенсивный, непринужденный. Пробка вылетает, шампанское убегает и заливает нам ноги. Мои замшевые красные туфли испорчены. Но взвиваюсь я не поэтому.

Что я здесь делаю? Пришла, чтобы надо мной посмеялась вот эта? Чтобы бросила мне в лицо свое превосходство – она самая красивая, самая богатая, самая известная?

– Зачем ты меня позвала, Беатриче?

Голос у меня вышел очень суровый.

Я не двинулась, но все тело так напряглось, что, наверное, тронь – и сломается.