Я произнесла ее. Тон вышел неправильный, слова прозвучали нелепо.

– Вовсе нет, – возражает она. – Ты преподаешь в университете, у тебя красавчик-сын…

– Я могла бы иметь семью, – прерываю я. – Ты понятия не имеешь, что значит растить сына одной, на какие жертвы приходится идти. Ты, со своей блистательной жизнью, с одной-единственной заботой – быть еще идеальнее, каждый день, каждый час! Какие у тебя могут быть проблемы? Если бы ты не целовала его, – воспоминание еще больше ожесточает меня, – если бы вы оба не предали меня вот так… – Я поднимаюсь, смотрю на свое пальто на спинке стула, на шампанское на столе. Хватаю бутылку, наливаю себе еще. – Нет, я не могу тебя простить.

Беатриче тоже встает, осторожно забирает у меня «Дом Периньон» и наливает себе. Бутылка опустела. Она недоверчиво трясет ее, комически округляет глаза:

– Если ты не против, я пойду схожу за твоей бутылкой. В такой вечер нам обязательно нужно выпить, согласна?

Она проходит мимо меня – веселая, оживленная, словно я сейчас не сказала ничего особенного. Я хочу наброситься на нее, рвать волосы, царапать кожу – сделать то, на что не осмелилась тогда на пьяцце Верди.

Но снова сажусь. И пью, пью. Когда Беатриче возвращается из ванной с моим кюве, то спотыкается и чуть не падает; хватается за стул, смеется. Я не смеюсь. Но понимаю, что мы прикончили бутылку на пустой желудок. Мысли начинают пузыриться в голове. Нужно съесть что-нибудь, вернуть себе ясность, пока не поздно.

Беатриче, видимо, рассудила так же, потому что открывает коробку с суши. Я поднимаюсь на ноги, ощущаю секундный приступ головокружения. Разворачиваю салатини. Мы накладываем себе еду стоя, словно у нас шведский стол. Мы совсем как дети, одна младше другой, возимся с этими пластиковыми тарелками. Глядя, как она позволяет себе взять салатини с сосиской, я немного смягчаюсь: вспоминаю тот день, когда она наелась до отвала у меня дома. Но моя ярость не улеглась, и мне нужны ответы.

Тут Беатриче, поднося ко рту кусочек пиццы, решает, что момент настал.

– Ты единственная там была счастлива, в Болонье, – пригвождает она меня к месту. Голос по-прежнему спокойный, но с ноткой напряжения. – Только ты не хотела понимать, не отпускала нас. Мы столько раз пытались сказать тебе – и я, и Лоренцо, – что нам в другую сторону, что наши пути разошлись, но ты не хотела слушать. – Капля томатного соуса падает ей на платье, но она не обращает на это внимания. – Тот поцелуй был импровизацией, просто вдруг пришло в голову. Я знала только, что не могу больше там оставаться, что я ненавижу эту комнату на виа Маскарелла больше всего на свете.