Генрих отвел взгляд:

– Бесси, я прежде всего должен быть королем, а уж потом отцом и мужем. Сесилия сама навлекла на себя беду, я тут ни при чем. Если я не преподам ей урок в пример другим, найдутся те, кто решит, что со мной можно не считаться, и это пройдет безнаказанно, а я этого не допущу!

Мольбы Елизаветы не были услышаны. Ее саму потрясло поспешное и безрассудное замужество Сесилии, но гневалась она теперь исключительно и только на Генриха, который проявлял такое непреоборимое упрямство. Елизавету сильно задело нежелание короля снизойти к ее мольбам и уважить ее чувства.

– Я устала, – сказала она. – С вашего позволения, пойду к себе.

– Спокойной ночи, – сказал Генрих, осушая кубок.

Елизавета ушла, кипя от возмущения. Что с ним случилось? Неужели у него нет сердца?

Глава 24

1502–1503 годы

Дамы готовили Елизавету ко сну, а ее ум бурлил от недовольства, и оно было связано не только с Сесилией. Обжигала болью мысль, сколько горя причиняет Екатерине нерешенная судьба Уильяма Куртене, и это тоже вина Генриха. Политика у него, казалось, шла впереди жалости и человеческого сочувствия, если уж на то пошло! Как он отправил Артура в Ладлоу посреди зимы, настаивал, что мальчик к этому готов! Нельзя было так рисковать, никогда, ни за что. Они оба тревожились о здоровье Артура, но нет, Генрих проигнорировал чутье ее материнского сердца и решил полагаться на мнение доктора Линакра. Елизавета чувствовала, что ей трудно простить Генриху катастрофические события, которые он принес в ее жизнь, не говоря уже о несчастьях, обрушившихся из-за него на сестер.

Она больше не могла сидеть спокойно и ждать, пока ей расчешут волосы. Прогнав жестом руки своих дам, Елизавета сама забралась в постель, продолжая злиться. Ей казалось, что они с Генрихом стали близки как никогда, пережив тяжелую утрату, но она ошибалась. Похоже, он очерствел. Почему он так зол?

Ответ мог крыться в другом тревожившем ее деле. Елизавета по-прежнему с болью в сердце примечала, каким восторженным взглядом Генрих смотрит на Кэтрин Гордон, с каким почтением относится к ней. Она полагала, что ее брак основан на верности и взаимной поддержке, но то, как Генрих вел себя в последнее время, заставило Елизавету усомниться в этом. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она видела растолстевшую матрону с печальным лицом, давно утратившую свежесть юности, измотанную семью беременностями. Разве может хоть один мужчина не предпочесть ей милую, цветущую молодостью Кэтрин, яркую и с такими мягкими манерами? Елизавета продолжала твердить себе: нет никаких свидетельств того, что интерес Генриха к этой молодой особе хоть когда-нибудь выходил за рамки рыцарственного увлечения. Но она все равно ощущала угрозу для себя.