Хлороформа было так мало, что его применяли только при тяжелейших ампутациях, и опиум стал драгоценностью, его давали лишь для того, чтобы облегчить уход из жизни, но не для того, чтобы жить без боли. Хинина и йода не было вообще. Да, Скарлетт натерпелась, хватит, ее уже тошнит от всего этого. Уж лучше быть беременной, как Мелани: тогда можно не ухаживать за ранеными. В те дни только это одно и признавалось уважительной причиной, чтобы не работать в госпитале.

Когда настал наконец полдень, она сбросила свой фартук и украдкой выбралась из госпиталя – миссис Мерривезер в это время была занята писанием письма за какого-то нескладного неграмотного горца. Скарлетт чувствовала, что больше ей не выдержать. Она и так уже наработала лишнего, а в полдень приходит очередной поезд, опять будут раненые, и ее тут продержат до темноты, и перекусить, скорей всего, не удастся.

Два коротких квартала до Персиковой улицы она прошла быстрым шагом, с радостью вдыхая чистый, не зараженный госпитальными миазмами воздух, упиваясь им, насколько позволял туго затянутый корсет. На углу она остановилась в раздумье: что дальше-то? Домой идти – перед тетей Питти совестно, а возвращаться в госпиталь – нет, ни за что. И тут ее заметил Ретт Батлер: он проезжал мимо в своей коляске.

– У вас вид как у девчонки-сорванца, – сказал он, мгновенно охватив взглядом старенькое перешитое ситцевое платье в потеках пота и пятнах воды из тазика.

Скарлетт смутилась и от смущения поддалась вспышке злости. И почему это он вечно все замечает – как и во что женщина одета, и почему позволил себе такую грубость в отношении ее неприглядного вида?!

– Я не желаю ничего от вас слышать, ни слова. Вы сейчас же выйдете, поможете мне сесть и отвезете куда-нибудь, где никто меня не увидит. Я не хочу возвращаться в госпиталь, пусть меня повесят! Да господи боже, не я ведь затеяла эту войну! Не понимаю, с какой стати я должна урабатываться там до смерти, а…

– Измена нашему Славному Делу!

– Уж кто бы говорил! Помогите же мне забраться. И не важно, куда вы направлялись. Сейчас вы повезете меня кататься.

Он пружинисто соскочил на землю, и она вдруг подумала, как это приятно – видеть человека целого и невредимого, у которого все на месте: нос, глаза, руки-ноги, и не белого от боли, не желтого от малярии, нормального, хорошо питающегося и вполне здорового человека. И одет он отлично. Сюртук и брюки из одной материи и сидят на нем очень ладно. Не болтаются, не морщатся складками, но и не обтягивают чересчур, не стесняют движений. И все новое, никаких тебе дыр, через которые просвечивает голая грязная плоть или волосатые ноги. Он имел вид человека, которого ничто не тяготит, что уже само по себе было удивительно в те дни, когда мрачные лица мужчин несли печать озабоченности и чрезвычайной занятости. Смуглая физиономия была невозмутима, а откровенно чувственный, яркий, четко очерченный рот безмятежно улыбался.