Судя по пакетам с логотипами дорогих бутиков, она только что вернулась. Видимо, оторвалась по полной, пока мы с Ильдаром прятались от мира. Мы переглядываемся, и между нами вспыхивает улыбка — тёплая, интимная. Такая, которая появляется у людей, у которых теперь есть нечто большее, чем просто общая фамилия.

Тетушка замечает этот взгляд, хмыкает, словно поняв больше, чем мы хотели показать, и проходит мимо, высоко задрав подбородок. Почти сразу за ней появляется мужчина в тёмно-синем костюме — помощник или водитель — молча забирает пакеты и уносит их в дом.

— Мы ещё долго будем здесь гостить? — тихо спрашиваю я, пока Ильдар достаёт из багажника наш походный рюкзак. Мой голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. Мне хочется ясности, но я боюсь услышать ответ, если он окажется не таким, как я ожидаю.

Он на секунду замирает, потом медленно поднимает на меня взгляд. В нём читается что-то сложное, словно он сам не до конца понимает, что происходит. Затем его взгляд скользит в сторону. Я машинально оборачиваюсь и замираю — на крыльце стоят его дед и отец. Они смотрят на нас. Не прячутся, не отворачиваются. Просто смотрят. Оценивают.

Внутри у меня всё сжимается в тугой комок. Мы с Ильдаром так и не обсудили, как нам быть теперь. Что значат эти ночи — просто физическую близость, разрядку напряжения или начало чего-то нового? Мы по-прежнему пара на бумаге или уже что-то большее?

Я хочу взять его за руку, но не решаюсь. Вдруг это всё ещё спектакль. Или я просто придумала, что это что-то настоящее. В голове шумит от мыслей. Сердце бьётся быстрее, чем должно. А Ильдар просто молчит. И я не знаю, хорошо это… или плохо.

— Поговорим наедине, — произносит Ильдар, берёт меня за руку, и мы вместе направляемся к крыльцу.

Каждый шаг даётся с трудом, будто я взбираюсь на эшафот. Сердце стучит, стук отдается в висках, дыхание сбивается, теряется где-то в горле. Когда мы оказываемся лицом к лицу с Имамом Адамовичем и Икрамом Имановичем, ощущение приговора становится почти физическим. Они не говорят ни слова, не делают резких движений, но в этой тишине таится угроза. Тот самый момент, когда тебя ещё не бьют, но уже больно.

Я сглатываю, словно пытаясь проглотить комок страха, и гадаю про себя, что меня ждёт: публичный выговор, изгнание или просто ледяное молчание, которым здесь владеют в совершенстве.

— Как охота? — негромко спрашивает отец Ильдара, и этот вопрос звучит почти как насмешка. Он скользит по мне взглядом — быстрым, отстранённым, как будто я пустое место. Как будто я здесь по недоразумению.

Дед, напротив, разглядывает меня в упор. Его взгляд тяжёлый, цепкий, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня. Ощущение такое, что он ожидает: я раскрою карты, назову сроки беременности, имя будущего ребёнка, и даже его предназначение. Он не задаёт вопросов — в этом нет нужды. Его молчание говорит громче любых слов. И, странным образом, именно оно пугает больше всего.

Я сжимаю пальцы Ильдара чуть крепче. Мне нужно, чтобы он почувствовал: я рядом не потому, что обязана, а потому что выбрала его. Но сама не уверена, достаточно ли этого, чтобы выдержать напор его семьи.

— Застрелил кабана, — улыбается Ильдар, будто говорит о пустяке. Его тон лёгкий, но в глазах — бдительность. Он прекрасно улавливает смысл зрительной игры между дедом и отцом, игру, которая проходит мимо меня… несмотря на то, что я — главная ставка в этой партии.

— Разве не холодно сегодня? — наконец подаёт голос Иман Адамович. Его тембр ровный, без резких нот, но в голосе чувствуется суровая уверенность человека, привыкшего к власти. Он смотрит прямо на меня, словно намеревается считать все мои тайны. — Не забывай, девочка, что холод снаружи — ничто по сравнению с тем, что может замерзнуть внутри семьи.

Я не знаю, как на это реагировать. В его словах нет прямого обвинения, но между строк — холодное, расчётливое предупреждение. Как будто он держит ружьё не в руках, а в голосе. Направляет не дуло, а интонацию.

В груди сдавливает — не страх, а тревога. Эта тонкая, липкая тревога, как паутина, обволакивает всё изнутри. Я чувствую, как тело инстинктивно напрягается, будто в любую секунду нужно будет бежать или защищаться.

Глаза деда сверлят, как будто он видит меня насквозь. И, может быть, действительно видит. Может, ему и не нужно, чтобы я что-то говорила — он уже всё для себя понял. Меня словно ставят перед витриной, оценивают: годится или бракованный товар. Я чувствую себя невестой, которую покупают — только вот цену не называют, и торг идёт молча.

Пальцы Ильдара всё ещё сомкнуты на моей руке, это единственная опора сейчас, но даже она кажется хрупкой. Словно если я чуть сожму — он отдёрнет. Или, наоборот, отпустит, если кто-то прикажет.

— Ты довольно быстро вливаешься в нашу семью. О тебе сейчас никто не знает, поэтому нужно ознакомиться с некоторыми правилами, — взгляд старика медленно скользит по нашим с Ильдаром переплетенным пальцам. — Речь идёт о репутации нашей семьи.

Ильдар напрягается, но молчит. Я чувствую, как его рука крепко сжимает мою. Он держит меня, словно щит, и в то же время чувствую, как защищает.

— Ты ведь понимаешь, — продолжает дед, чуть наклоняя голову, сверля меня мрачным взглядом, — если хочешь быть частью семьи, ты должна сначала думать, потом что-то говорить, что-то делать, смотреть…

— И по-особенному дышать? — не выдерживаю, иронизирую, за что получаю укор в темных глазах главы семьи.

— Всё, что ты скажешь, сделаешь или даже подумаешь, касается теперь не только тебя, — игнорируя мое высказывание, заканчивает Иман Адамович. Он делает паузу, позволяя словам осесть. Потом, чуть мягче:

— Не жди, что тебе позволят быть слабым звеном. Если ты хочешь быть с Ильдаром — всегда стой рядом с ним плечом к плечу и не смей жаловаться. Если нет — уйди сейчас. Пока мы все ещё можем разойтись мирно.

У меня всё обмирает внутри. Каждое слово деда будто играет по нервам. Я едва стою на ногах, чувствую, как колени предательски дрожат, но стараюсь не выдать слабость. Он бросает вызов, замаскированный под наставление. Это не разговор — это проверка. На выносливость. На прочность. На право быть рядом с Ильдаром.

Я понимаю, что родные Ильдара не в курсе обстоятельств нашего знакомства, не знают, что наш брак — не история любви с первого взгляда, а скорее тщательно отрежиссированная сделка. И, Боже упаси, чтобы кто-то узнает правду. Даже намек на скандал будет как капля крови в воде для акул. Меня сживут — не только из этой семьи. Меня сотрут с лица земли, заставят пожалеть, что когда-то сделала шаг в их сторону.

В горле пересыхает. Хочется сказать, что я готова. Что не подведу. Что сильнее, чем выгляжу. Но язык будто прилипает к небу. Вместо слов — только внутренний крик, который никто не слышит. В этой семье всё происходит по их правилам. Я всего лишь гостья за их игорным столом. И не факт, что с хорошими картами.

Градус обстановки снижается, когда раздается звонок телефона. Звук разрезает напряжение, как лезвие — шелк. Отвечает Икрам Иманович. Он молча разворачивается, отходит в сторону и, не глядя на нас, принимает вызов. Разговор длится недолго. Напряженно, коротко и сухо. Он быстро извиняется перед отцом и нами, кивает и спускается по ступенькам, направляясь к подъехавшему черному седану.

Иман Адамович провожает сына прищуренным взглядом, не произнося ни слова. Когда дверь машины закрывается, он слегка встряхивает головой и, прихрамывая, поворачивается к дому. Его силуэт кажется ещё более внушительным в проеме дверей — как символ власти, которой до сих пор владеет, несмотря на возраст.

Мы идем следом, но у лестницы наши пути расходятся. Дед, как всегда, уходит в сторону кабинета, где, кажется, держит в руках нити, управляя всей семьей. Мы с Ильдаром поднимаемся на второй этаж, каждый погруженный в свои мысли.

Как только дверь за нами захлопывается, я будто сбрасываю маску. Прислоняюсь к стене, прячу в ладонях лицо, делаю глубокий вдох, но внутри всё сжимается. На меня накатывает что-то похожее на паническую атаку. Хочется спрятаться, исчезнуть, раствориться в тени, лишь бы не чувствовать на себе больше оценивающих взглядов, давления со стороны незнакомых мне людей.

— Милана…

Ильдар осторожно приближается, но я вскидываю на него глаза, в которых плещется всё: страх, обида, злость и отчаяние. Никогда не чувствовала себя настолько уязвленной, как сейчас. Даже в СИЗО, когда сообщили о смерти родителей, мне не было так страшно.

— Я не справляюсь, — вырывается из меня, хрипло, с надрывом. — Я стараюсь… правда стараюсь, Ильдар. Улыбаюсь, молчу, когда хочется кричать, терплю, когда на меня смотрят, будто я ошибка. Но я не железная. Я не выросла в мире, где нужно уметь дышать по расписанию. Я не умею быть идеальной.

Ильдар вздыхает, делает шаг ко мне, но я качаю головой. Он хочет что-то сказать, но я продолжаю, не давая перебить:

— Я боюсь их. Я боюсь того, что им стоит только щелкнуть пальцами — и меня больше не будет. И самое страшное… — голос срывается, я отвожу взгляд, — самое страшное, что ты даже не поймешь, в какой момент я исчезну. Или поймешь — но не вмешаешься. Потому что одно дело, когда кто-то неизвестный подставляет нас, другое дело — твоя семья.