На ней шелковый халат, туго завязанный на талии, волосы безупречно уложены, будто она так и спит — глянцево и идеально. Она не удивляется моему присутствию. Наоборот, смотрит как хозяйка, которую раздражает, что кто-то посмел нарушить её порядок. Выглядит уверенной, как человек, который не привык ни к отказам, ни к неожиданным конкуренциям.

— Какие люди соизволили спуститься к простым смертным, — лениво тянет Малика, подходя тоже к кофемашине.

Ставит чашку под носик и мимоходом окидывает меня изучающим взглядом с ног до головы. Смотрит на мою фигуру, на мою чашку с кофеем, на весь мой внешний вид. Малика бросает быстрый взгляд на мои босые ноги, усмехается одними глазами.

— В этом доме кофе пьют только настоящие люди. Ты ведь, кажется, у нас временно?

Я усмехаюсь, подношу чашку к губам, делаю глоток и с легкой улыбкой небрежно отвечаю:

— А кофе, как и любовь, не терпит временности. Или остаётся навсегда, или уходит навсегда.

Малика поджимает губы, сверлит меня недобрым взглядом. Будь я немного чувствительнее, запаниковала под взглядом бывшей невесты своего мужа, но мне совершенно плевать на то, что она там думает обо мне.

— Здесь не очень любят, когда нарушают порядок. Особенно если… временные гости начинают вести себя слишком свободно.

Ставлю чашку на стол, поворачиваюсь к ней лицом. Меня раздражает Малика и хочется ей высказать все, что думаю, но сдерживаюсь, даже умудряюсь любезно улыбнуться.

— Я никому не мешаю. И, если честно, не чувствую себя гостьей.

Малика слегка приподнимает брови, её взгляд становится тяжелее, как будто она не ожидала от меня прямоты. В ее глаза вспыхивает открытая неприязнь. Я понимаю, что такие, как она, в прошлом, наверное, убирали соперниц радикальными методами.

— Уверенность, конечно, хорошо, — говорит она, поправляя ворот халата. — Но в этом доме всё держится не на эмоциях, а на традициях. И традиции… не всегда благосклонны к тем, кто приходит позже.

— Бывает, что позже — значит вовремя.

Она хмыкает, словно я её развлекла, и, взяв из буфета бутылку минеральной воды, отворачивается. — Смотри, чтобы тебя эта уверенность не подвела. Тут любят порядок и тех, кто его умеет соблюдать.

— А ещё тут, — спокойно произношу я, беря чашку обратно в руки, — любят тех, кто умеет любить. По-настоящему. Без оглядки на прошлое.

— А ты можешь похвастаться своим прошлым? — оглядывается через плечо, а у меня все холодеет внутри. — То, что думаешь, является тайной, вовсе никакая не тайна.

Я цепенею. Я понимаю, что Малика знает нашу с Ильдаром тайну. Знает или догадывается о причине, почему мы вместе. И самое страшное, что я совсем не уверена, что она будет молчать. Нет, она наоборот воспользуется знанием, чтобы убрать меня. Из семьи Ильдара и из его жизни.

Я улыбаюсь Малике, делая вид, что вообще не понимаю, о чём она толкует. Губы растягиваются в вежливую улыбку, хотя внутри всё закипает. Малика хмыкает, налив себе стакан воды, и величественно уходит, будто победительница. Словно между нами был какой-то бой, и она — триумфатор. Я провожаю её взглядом, не желая этого, но глаза сами цепляются за её спину, за плавную походку, за эту идеальную фигуру бывшей невесты Ильдара.

Ком в горле мешает дышать. Хватаю чашку, торопливо выскальзываю из кухни и почти бегом поднимаюсь на второй этаж. Стараюсь дышать ровно, не думать, не паниковать, но мысли роятся, как злые осы. Каждое слово Малики, как жалящий укол. Я ненавижу это чувство бессилия. Словно кто-то выбил почву из-под ног, а я должна улыбаться, делать вид, что всё хорошо.

У себя в комнате плотно прикрываю дверь, прижимаюсь лбом к прохладной стене и закрываю глаза. Усталость накрывает волной. Не телесная, нет. Эмоциональная. Эта тишина давит, одиночество лезет под кожу. Я снова одна наедине со своими страхами. Хочется поддержки от человека, который поймет все без слов. Ильдар.

Хватаю телефон, не раздумывая. Тыкаю пальцем в контакт Ильдара. Сердце колотится, как пойманная в ловушку птица. Часть меня кричит: «Не звони! Не унижайся!» Но страх внутри нарастает, жжёт, и я не выдерживаю. Хотя бы слово. Одним словом успокоить. Что угодно, только не это обжигающее чувство ожидания раскрытия правды.

И всё же… я ему не звоню.

Палец зависает над экраном, но я опускаю руку. Медленно, осознанно. Сама умудряюсь успокоиться. Не поддаюсь истерике и не злюсь. Подхожу к столу, где царит рабочий беспорядок, и, не обращая на него внимания, сажусь. Бумаги, блокнот с записями, недопитая банка энергетика — всё на своих местах, как будто ждало меня, чтобы я снова взяла себя в руки.

Включаю планшет. Яркий экран ослепляет, но не пугает. Я ныряю с головой в работу, словно в спасительное укрытие. Клики, строки, задачи — всё кажется куда важнее, чем ехидные взгляды и жалкие намёки. Малика исчезает, её слова растворяются, как пепел, не оставляя следов. С каждой минутой становится всё равно, что она лепетала. Абсолютно всё равно.

Потому что есть он. Ильдар.

И он лучше всех знает мою правду.

Он знает не только мои поступки, но и мои мотивы. Он был рядом, когда молчание стоило дороже слов. Мы оба храним тайну, одну на двоих, такую хрупкую и опасную, как лезвие ножа. И если кто-то и способен разрушить нас, то только мы сами. Не Малика. Не её сплетни. Не чужие мнения.

Я работаю. Стилус уверенно скользит по экрану, линии ложатся одна за другой, вырисовывая новые эскизы нижнего белья. Эти наброски будто дышат вместе со мной. И, странным образом, именно сейчас, в этом процессе, я чувствую себя живой. Я снова могу дышать. Грудь не сдавливает. Голова не гудит. Не замечаю, как время пролетает.

Вдруг стук. Резкий, неуместный, выдёргивающий меня из фантазий. Я вскидываю голову. Дверь распахивается без приглашения, и на пороге возникает Малика.

На мгновение у меня перехватывает дыхание. От наглости и уверенности в её движениях будто становится душно. Она заходит, как к себе домой, как будто ей тут всё принадлежит. Я не двигаюсь, только поднимаю бровь в немом вопросе.

— Рисуешь? — её голос звучит лениво, почти скучающе. Словно она пришла не за ответом, а ради того, чтобы просто напомнить о себе.

Я молчу. Не вижу смысла в этом диалоге. Она и не ждёт слов. Проходит внутрь, скользя взглядом по комнате, и садится на банкетку возле кровати, как хозяйка, которой всё позволено.

Склоняет голову набок, а на губах улыбка. Сладкая, приторная, до омерзения фальшивая. Меня передёргивает. Я знаю, она не просто так пришла. Знаю, что за этим визитом стоит нечто большее, чем любопытство. И всё во мне напрягается, но я держусь. Потому что если я дам слабину, она это почувствует.

— Честно, я думала, что ты уже слиняла из дома и подала на развод, — хмыкает Малика, пропитывая ядом каждое слово, — но, видимо, до некоторых очень туго доходит положение вещей.

Я вжимаюсь в спинку стула, но сохраняю внешнее спокойствие. Внутри всё пульсирует. Горло перехватывается спазмом злости, но я молчу. Она хочет реакции, но пусть подождёт.

— Пришла тебе ещё раз намекнуть, — продолжает она, кривя губы в самодовольной полуулыбке, — что некоторые факты твоего прошлого могут пагубно повлиять на семью Ильдара. Я сомневаюсь, что скандал, который возникнет из-за тебя, будет по вкусу дедушке и отцу Ильдара.

Она делает паузу, будто наслаждается собственным голосом. Вижу в ее глазах триумф, будто за пазухой держит что-то такое, отчего будет хорошей ей, но плохо мне.

— Улавливаешь суть? Или для одарённых нужно ещё больше разжёвывать?

Малика отворачивается и с надменным видом принимается разглядывать ногти, словно на них, действительно, что-то важное. Это не просто поза — это демонстрация: ты мне не интересна, но я пришла всё же напомнить, кто из нас «настоящая».

У меня перед глазами вспыхивают картинки — мой путь, моя боль, страх, одиночество, предательства, выборы, которые пришлось сделать не от хорошей жизни. Малика не знает и половины. Или, может, знает, но только настолько, насколько ей нужно для нападения.

Я сжимаю кулаки. Так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней, будто только физическая боль способна удержать меня от того, чтобы не взорваться. Молчу, хотя внутри клокочет ярость, смешанная с унижением. Я знаю, что могла бы сейчас обрушить на Малику всю правду, заставить ее хоть на секунду почувствовать то, через что прошла я. Но воспитание, этот неумолимый внутренний тормоз, не позволяет мне опуститься до ее уровня. И ещё потому, что она слишком подлая. Вывернет всё так, что в итоге я окажусь агрессором, а она несчастной жертвой.

— Не буду томить, — тянет с театральной усталостью Малика и достает телефон.

Я чувствую, как напрягается каждая клеточка моего тела. Это затишье перед бурей. Она что-то скринит, пальцами с безразличием перелистывает экран. И вдруг, как по сигналу, оживает мой телефон. Вибрация словно разрывает воздух. Я бросаю взгляд. Сообщения. Незнакомый номер. Неохотно беру в руки мобильный, будто зная, там не может быть ничего хорошего. Открываю. И в этот момент внутри что-то рвется.

Перед глазами расплываются буквы, но достаточно одного взгляда, чтобы всё понять. Скрины. Факты. Голые, безжалостные. Против которых ничего не скажешь. Меня будто вывернули наизнанку. Всё, что хранилось за семью замками, теперь в ее руках.