И Хенри.
Англичанин отвел ее чуть в сторону от остальных, чтобы смотреть фейерверк с ней вдвоем. У Филиппа внутри что-то тревожно замерло.
Первая ракета со свистом взмыла ввысь и в мгновение ока рассыпалась серебряными искрами. Элиза прислонилась к Хенри, а тот обхватил ее рукою. Будь они друг для друга лишь дамой и кавалером, их движения не были бы столь непринужденными. Уж не помолвлены ли они?
«Ах! Ах!» – послышались восхищенные голоса, когда в небе затанцевали разноцветные всполохи. Но Филипп не видел ничего и никого, кроме Элизы. Вот она повернула голову и посмотрела на Хенри. А тот наклонился… и поцеловал ее. Просто взял и поцеловал. А потом отпустил и что-то произнес. Она кивнула.
Тут на Филиппа пролился дождь красных искр, которые, будто раскаленные угли, обожгли ему сердце. И в этот момент Элиза наконец-то на него посмотрела.
Он быстро отвернулся, схватил свои вещи и зашагал прочь. Долгий путь верхом и летняя жара утомили его. Скоро он смоет с себя дорожную пыль холодной водой и ляжет в постель.
А завтра будет новый день.
– С добрым утром, графиня, – сказала горничная, раздергивая шторы.
Элиза вздрогнула, и сон тотчас слетел. К своему облегчению, она поняла, что лежит на своей кровати одна, а прикосновения мужских рук и губ только пригрезились ей.
– С добрым утром, – проговорила она не без некоторого усилия.
Служанка вышла, а Элиза решила еще немного поваляться в постели. Ей вспоминался давешний сон, вызванный, надо полагать, поцелуем Хенри.
Поцелуй Хенри… Откровенно говоря, он ее разочаровал. Нет, ощущать его губы не было неприятно. Но и волнующе тоже не было. Очевидно, поцелуи кружат голову только поначалу. Не случайно же давно женатые люди, по видимости, не целуют друг друга. Человеку вообще свойственно находить прелесть лишь в новом и неизведанном.
«А странно, однако ж, – подумала Элиза, – что, когда мне привиделся Филипп, мое сердце забилось так быстро. С чего бы это? Надо будет у него спросить, когда он вернется».
Элиза вздохнула и поднялась, почувствовав урчание в животе. «Оденусь-ка я поскорее и спущусь к завтраку. А то час уже поздний, – сказала она себе. – Может быть, Франц опять предложит прогулку? Хорошо бы куда-нибудь подальше и повыше. Чтобы я, карабкаясь в гору, запыхалась и устала. Это поможет моему телу успокоиться».
Приближаясь к дверям столовой, Элиза услышала смех Йозефины и мягкие увещевания матери. Очевидно, семейство уже село завтракать, хотя здесь, в Бадене, тем более после балов, родители обыкновенно бывали снисходительны и не настаивали на строгом соблюдении распорядка дня, как в замке, где фон Фрайберги проводили большую часть года.
– Доброго всем утра! – радостно воскликнула Элиза и, переступив порог гостиной, застыла на месте.
Филипп. Он вернулся.
– Входи же, дитя мое, и садись рядом с герром фон Хоэнхорном, – сказала маменька, указывая на единственный свободный стул.
Элиза храбро села, заставив себя приветливо улыбнуться.
– Вы уже возвратились? – спросила она своего соседа.
– Как видите, – коротко ответил он.
– Филипп приехал вчера вечером, пока мы были на бале, – пояснил Франц. – Жаль, что мы с ним немного разминулись.
– Отчего же вы не присоединились к нам, пусть даже и с опозданием? – осведомилась графиня-мать, пока служанка наливала для Элизы кофей.
– Увы, сударыня, было слишком поздно. Я вошел в город, когда уже начинался фейерверк.
Фейерверк. Поцелуй Хенри. Дождь красных искр.
Филипп.
Так, значит, он не привиделся Элизе.
Он в самом деле стоял там и смотрел на нее. А после ушел. И во сне она видела его. Да, теперь она точно знала. Не Хенри ей снился, а он.
– Надеюсь, вы вчера хорошо повеселились? – проговорил Филипп, не глядя на Элизу.
– Очень хорошо, благодарю вас. А довольны ли вы своим пребыванием в Страсбурге?
– Вполне. Я провел несколько чудесных дней в обществе моего кузена.
– Но теперь вы будете здесь, с нами?
– Покамест да.
Элиза охотно попросила бы Филиппа выразиться определеннее, однако ее матушка, сидевшая по другую сторону от него, уже завладела его вниманием, и он стал рассказывать ей о тех неприятностях, которые помешали ему своевременно вернуться в Баден. Рассказ был занимателен. Услышав о пьяном кузнеце, Йозефина громко расхохоталась, но примолкла, почувствовав на себе строгий взгляд отца.
«Хорошо, что мне не приходится участвовать в беседе, – подумала Элиза. – Сидеть с ним рядом – одно это уже раздражает. Каждым своим движением он как будто сотрясает воздух между нами».
* * *
После завтрака Элиза тотчас удалилась в музыкальный салон. Франц тем временем уже собрался куда-то вести своего друга, по-видимому решив более не отпускать его от себя. «Недолго же братец находил удовольствие в моем обществе», – с сожалением отметила Элиза, отогнав от себя мысли о Филиппе, который, кстати сказать, за все утро даже взглядом ее не удостоил. За несколько прошедших недель они так сблизились, но теперь всю доверительность между ними будто ветром развеяло, и от этого у Элизы было тяжело на сердце.
Она села за рояль. Сегодня ей отчего-то захотелось сыграть ту Бетховенову пьесу ля минор, которой она давно уже не исполняла, – «К Элизе».
Мягко взяла она первые ноты, тихую полутоновую трель, и повела нежный мотив, передавая его из руки в руку. Полностью отдавшись тому чувству, что вызывала в ней музыка, пианистка прикрыла глаза.
В этот момент в гостиную кто-то тихо вошел. Наверное, тетя Берта решила отправиться в бювет позже обычного, а сперва послушать племянницу. Прежде чем последний аккорд успел отзвучать, Элиза подняла веки и с улыбкой повернула голову. В ту же секунду лицо ее застыло.
На канапе сидел Филипп. Вот он поднялся и подошел к ней, однако не ближе, чем допускали приличия.
– Сердечно благодарю вас, – сказал он с легким поклоном.
Элизе вспомнились те дождливые дни, когда она каждый день играла для него. Но сегодня взгляд его был не таким, как тогда, а холодным и даже суровым. Или ей это только казалось?
– Я рада, что пьеса вам понравилась, – учтиво произнесла она. – Однако разве вы не идете с моим братом… туда, куда вы собирались идти?
– Ваш отец вызвал Франца к себе. Стало быть, у меня еще есть немного времени, чтобы послушать вашу игру.
– Прекрасно.
– А как вы провели дни моего отсутствия? Есть ли что-нибудь, о чем мне следует знать? – спросил Филипп тихо.
Элиза поглядела на него удивленно. Что ему ответить? Голова словно бы опустела. Но, может быть, ответ стоило поискать в сердце, которое громко билось, не позволяя своей хозяйке ясно мыслить?
– К примеру, не состоялась ли чья-нибудь помолвка? – прибавил Филипп и посмотрел на Элизу так, будто хотел проникнуть ей прямо в душу.
– С чего бы это вдруг? – возразила она и в ту же секунду поняла, в чем причина столь неожиданного вопроса.
Вчера, во время фейерверка, не только она заметила Филиппа, но и Филипп заметил ее. Иного объяснения быть не могло: он видел, как она позволила Хенри себя поцеловать!
Элиза задержала дыхание. Что Филипп теперь думает о ней? Наверное, он счел ее легкомысленной девицей? Кокеткой? Впрочем, нет. В таком случае он не приписал бы этому поцелую столь серьезного повода. Ах, и зачем только она пошла на поводу у своего любопытства!
– Нет, никто ни с кем не обручился. Ни в этом доме, ни в каком-либо другом из знакомых вам семейств, – ответила Элиза, не солгав.
– Филипп! Ну куда же ты запропастился? – раздался голос Франца, и его друг, кивнув, покинул музыкальную гостиную.
Элиза осталась за роялем. Ею вдруг овладело волнение. Нет, она была уверена, что Филипп никому не расскажет об увиденном. Ну или почти уверена… А вдруг он случайно проболтается Францу? Как бы поцелуй в самом деле не привел к помолвке… Но разве до сих пор Филипп не хранил всех ее тайн?
Итак, он вернулся. Однако теперь он какой-то другой. Держится так сухо… Будто чужой. Прежней непринужденности между ними как и не бывало. Случилось ли что-нибудь в Страсбурге? Или виной всему ее поцелуй с Хенри? Однако сам Филипп, несомненно, тоже целовал других женщин. Иначе как бы он смог научить Элизу всему тому, что она благодаря ему испытала? Да и вообще, мужчины постоянно это делают. И не только это, ежели судить по тем замечаниям, которыми порой украдкой обмениваются родители, поглядывая на Франца. Или по рассказам Анны о жизни ее старших братьев и сестер. Неосторожность вроде той, что позволила себе Элиза, – дело вполне обыкновенное. О подобных вещах никто не говорит. И Филипп, конечно, не станет.
Но осмелится ли Элиза вновь обратиться к нему за помощью в написании романа? Ей вдруг показалось, что она больше не может говорить с ним о таких чувствах, как тоска или вожделение.
Вздохнув, Элиза встала. Ах, если бы он никуда не уезжал! Или хотя бы вернулся пораньше! Как она была бы рада смотреть фейерверк с ним, а не с Хенри!
И если бы он, Филипп, ее поцеловал…
Нет, об этом думать не следовало. Та страсть, что порой вспыхивала в ней, была лишь отголоском романа, который она сочиняла.