Тишина за столиком становится оглушительной. Юми отодвигает блокнот, ее пальцы медленно смыкаются вокруг чашки с остывшим чаем.

— Юми, я прошу… — слова даются очень нелегко. — Дай мне шанс доказать, что я могу быть другим, что я больше ничего не сломаю.…

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет снисхождения.

— Я не властитель судеб, Семён, чтобы давать или отнимать шансы. Каждый человек сам решает, что делать. Ты либо идешь и доказываешь делом, либо остаешься на месте, упиваясь своим раскаянием.

В ее словах безжалостная логика. Тренер сказал бы то же самое. Боль — это сигнал к изменению, а не к остановке.

Я медленно протягиваю руку через стол и накрываю своей ладонью холодные пальцы Юми, сжатые вокруг чашки. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

— Тогда… помоги мне, — тихо говорю я, глядя ей в глаза. — Направь. Я не знаю дороги. Я заблудился. Покажи мне путь, по которому мне нужно идти, чтобы… чтобы прийти к тебе. Я очень хочу к тебе…

Она смотрит на наши руки, потом поднимает на меня взгляд, и в уголках ее губ появляется едва заметная, усталая усмешка.

— Ты уже на правильном пути, — на ее губах появляется улыбка, но в ней нет насмешки, только странное понимание. — Начнем?

Я киваю, а Юми мягко высвобождает свою руку, открывает свой блокнот и откашливается. После взрыва эмоций наступает неестественная, напряженная тишина.

— Начинаем с базовых фраз, которые вы… которые ты запросил. — Она переводит взгляд на меня. — Но сначала основы. Корейский язык имеет свою уникальную письменность — хангыль. Каждый символ — это не просто буква, а слог.

Она выводит в блокноте несколько закорючек, которые моему глазу, привыкшему к кириллице, кажутся инопланетными.

— Это, например, «안» (ан). — Она показывает на первый символ. — А это «녕» (нён). Вместе — «안녕» (аннён) — «здравствуй». Попробуй повторить.

Я сглатываю, чувствуя себя полным идиотом.

— Ан… нён, — выдавливаю я, и мой язык заплетается, будто намазанный медом.

— «안녕» (аннён), — четко повторяет она, не выражая ни раздражения, ни одобрения. — Теперь фраза посложнее. «예쁘다» (еппыда) — «красивая». Смотри: «예» (е), «쁘» (ппы), «다» (да).

Я смотрю на эти загадочные черточки и кружочки. Они пляшут перед глазами, отказываясь складываться в что-то осмысленное.

— Е…. ппы… да, — бормочу я, и это звучит так убого, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Близко, — констатирует Юми, и я ловлю себя на мысли, что это звучит как самая лучшая похвала в моей жизни, и заставляет что-то екнуть в груди. — Теперь «보고 싶다» (пого шипда) — «скучаю».

Это оказывается ещё хуже. Звук «ㅅ» в «싶» — какой-то шипяще-свистящий, а мой речевой аппарат наотрез отказывается его воспроизводить.

— Пого… щипта? — неуверенно произношу я.

Юми качает головой.

— «싶» (шип). Кончик языка ближе к небу. «Пого шипда».

Я пробую снова. И снова. С каждым разом мои попытки звучат все карикатурнее. Я могу запомнить наизусть сложные тактические схемы, оказываюсь полностью сломлен этими, на первый взгляд, простыми фразами. Все эти «еппыда», «пого шипда» и «бин-ган-ы-да» сливаются в один сплошной, непонятный шум. Язык заплетается, мозг отказывается воспринимать новую систему письма. Это унизительно и сложно, но я не сдаюсь.

А Юми продолжает терпеливо, как робот, показывать иероглифы, произносить фразы по слогам. Я пялюсь на ее губы, стараясь уловить движение, пытаюсь повторить, но все тщетно. Единственное, что хоть как-то откладывается в моей перегретой голове, — самая первая, самая важная фраза. Та, ради которой все и затевается.

В конце нашего мучительного часа я сижу, разбитый и понимаю, что провалил важнейший экзамен. Я не смог и ничего не запоминаю.

Юми закрывает блокнот.

— На сегодня достаточно.

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова. Потом поднимаю на нее взгляд. Юми собирает вещи и встает.

— Мне пора.

Я сижу, парализованный, осмысливая ее слова. «Ты уже на правильном пути». Это не «да», но это и не «нет». Это карта, на которой нет конкретного маршрута, но есть направление.

Вскакиваю и бегу за ней.

— Юми! — окрикиваю на улице.

Она оборачивается. Вечерний ветер треплет ее шелковистые волосы.

— Можно…. можно я провожу тебя? — выпаливаю я.

Она смотрит на меня, и на ее лице впервые за этот вечер появляется нечто, отдаленно напоминающее настоящую улыбку.

— Давно тебе нужно мое разрешение? — бросает через плечо и поворачивается, чтобы идти вперед.

Что-то внутри меня разжимается, теплое и легкое. Я расплываюсь в улыбке, какой не улыбался, кажется, целую вечность. Я делаю шаг, догоняя ее, и тихо, но четко, как заклинание, как самое главное, что я учил сегодня, говорю по-корейски:

— Саран хэё. (Я тебя люблю).

Юми не оборачивается и не останавливается. Но я вижу, как ее плечи чуть вздрагивают, а шаг на мгновение сбивается. И этого достаточно, потому что она не сказала «нет» и мой путь, каким бы долгим он ни был, теперь ведет прямо к ней.

Глава 40. Юми

Глава 40. Юми

— Саран хэё. (Я тебя люблю), — произносит он мне в спину.

Это похоже на то, что показывают в фильмах про конец света, когда кто-то нажимает на красную кнопку и мир взрывается. Все, что внутри меня было заковано льдом и превращено в камень, взорвалось в эту самую секунду, оголяя чувства, страхи, старую боль и тоску. Тоску по нему. По этому придурку, похожему на скалу! Такому глупому и такому невероятному. Такому сильному и до безумия честному, прямолинейному, по-своему сумасшедшему.

У меня не хватило сил и мужества оглянуться после этих слов. Я даже дышать не могу. Шагаю вперед, переставляю ноги по ступенькам, а по щекам стекают слезы одна за другой все быстрее и быстрее.

— Саран хэё, — едва шевелю губами. — Я тоже тебя люблю, — повторяю по-русски.

Руки дрожат от волнения. Захожу в квартиру, запираюсь и прислоняюсь спиной к двери. Вот она, жизнь, в этих простых словах, сказанных на моем родном языке с отчаянной искренностью. В них, как и в каждом его шаге навстречу ко мне, скрыто больше, чем, наверное, мы оба когда-либо себе представляли. В этих словах прерывистое дыхание первого поцелуя, наши прогулки и разговоры. В этих словах страх каждого из нас быть непонятым и счастье от того, что нас слышат и все же понимают. В этих словах и поступках больше доверия, чем в ничего незначащем «прости, я был дураком».

Да, Сэм! Да! Ты был дураком! Слепым глупцом в своем желании отомстить моему брату.

Но также ты был мужчиной. До всего произошедшего. Я впервые почувствовала опору рядом с собой. Я впервые смогла настолько открыться перед кем-то. Только не до конца, ты ведь ничего не знаешь…

Обнимаю себя руками, глядя в одну точку, и думаю о том, что мой крохотный мир стал пустым без этого парня. Я так сильно скучала по нему все это время, и пряталась от этих ощущений.

Поломанная маленькая девочка. Никому не нужная. Чужая. Но не для него. И как же нам быть дальше? Как сделать ещё один шаг навстречу? Это ведь должен быть мой ход, если я готова быть с ним.

Так страшно! До одури, до пересохшего горла и учащенного пульса. До мурашек, до озноба, до судорог страшно. Но если все время бояться, я так и останусь той маленькой несчастной и одинокой девочкой. И если я не смогу доверять ему, тогда я не представляю, кому вообще смогу когда-либо доверять.

Мне нужен мой телефон. Где он? В голове такая каша, а внутри уже не буря, там все успокоилось и лёд тает, оставляя после себя лужи, вытекающие слезами из глаз. Всхлипывая, вытираю щеки и пытаюсь найти эту проклятую трубку.

Руки всё ещё дрожат, пальцы не слушаются, но я упрямо открываю нашу с Сэмом переписку и вновь замираю. Что ему написать?

Я: «Ты мне нужен». - это самое честное, что я могу сказать сейчас.

Я так чувствую, через боль и через страх. Он мне нужен, и здесь нет многоточия. В конце короткой фразы ставится уверенная точка, потому что на данный момент это единственное, в чем я действительно уверена.

За моей спиной раздается стук в дверь. Вздрогнув, я ощущаю, как в груди кувыркается сердце. Шмыгая носом, поднимаюсь с пола и открываю. На пороге стоит Семён, такой большой, надежный и растерянный. Мы оба совершенно не понимаем, как правильно жить и что делать. Но я ему тоже нужна, он доказывал это каждый день.

— Юми, я….

— Не надо, — накрываю его рот ладонью, не дав договорить. — Ты все сказал, я тебе верю, — быстро проговариваю, глядя ему в глаза. — Мне тоже нужно многое тебе рассказать, но сегодня просто побудь рядом, если хочешь. Это все, о чем я прошу.

Он кивает, проходит в прихожую, разувается, а затем поднимает меня на руки и несет в гостиную, а я, дрожа всем телом, утыкаюсь носом в изгиб его шеи и крепко держусь за нее обеими руками.

Сэм садится на мой диван, а меня устраивает у себя на коленях. Он укутывает меня своими руками как самым теплым и надежным одеялом в мире и бережно прижимает к себе. От него исходит жар, в котором я греюсь, словно у костра. Его грубые пальцы, заточенные под оружие, гладят меня по волосам. Я чувствую, как бьется его мощное сердце, и мое в ответ трепыхается напуганной бабочкой.

Веки тяжелеют. Я стараюсь не дать им закрыться. Слезы высохли, за ребрами теперь пусто и можно наполнить это пространство чем-то новым.

Чего ещё я хочу, кроме того, чтобы найти свое место в этом огромном мире? Я хочу тепла, такого вот живого и настоящего. Хочу любить, и да, чтобы меня тоже любили. Я хочу ощущать счастье не тогда, когда наконец не больно, а просто так, потому что хорошо. Хочу семью. Нет, не прямо сейчас, а когда в голове наступит порядок и мое место все же будет найдено, и там мы построим дом, там родятся мои дети, и это будет и их место тоже. И ещё кота! Я вдруг поняла, что хочу пушистого, толстого и ленивого кота, который будет все время путаться под ногами. Это же весело. И ходить с Сэмом в кино тоже весело. А целоваться с ним чертовски приятно. И греться в его крепких руках, когда страшно.