Ну вот, процесс запущен, и однажды я шагну на родину своих предков, чтобы найти там свое место, если оно существует.

Выпив чай, иду в спальню. Укутываюсь теплым одеялом по самый нос, закрываю глаза, но уснуть все равно долго не получается. Я ворочаюсь, сминая под собой простыню, перекладываю подушку, снова укрываюсь одеялом. Я даже не могу объяснить себе это беспокойство. Будто меня в ягодицу ужалили, и теперь там все зудит и болит. Неприятное чувство. Мне нескоро удается с ним справиться, но я все же засыпаю.

Весь следующий день занимаюсь учебой. Нам с Бэллой поручили совместный проект и после лекций мы пришли ко мне, чтобы его обсудить и составить примерный план, который распределяем на двоих. Неприятный ночной зуб прошел, и я с головой ухожу в свою обычную жизнь.

Теперь мне лишь любопытно, придет Семён на следующую тренировку или нет?

Проект с Бэллой поглотил меня с головой. После ее ухода в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Я собираю разбросанные по столу листы с заметками, складываю учебники. Решаю переставить книги на полке, чтобы освободить место для новых конспектов.

Тяжелый том по истории Кореи не влезает в зазор, и я с усилием подвигаю другие книги. И тут что-то маленькое, и темное падает с верхней полки, отскакивает от корешка и с глухим стуком приземляется на паркет.

Я замираю.

Лежит деревянное сердечко. Грубое, неровное, вырезанное явно не мастером. Но я понимаю все мгновенно. Это подарок Семёна, но как…. когда… Он что был в моей квартире, пока меня не было? Вряд ли…

Отступаю на шаг, словно от раскаленного металла. Стою и просто смотрю на это сердце. Оно лежит в пыли, закатившись под полку, и кажется, будто из него исходит почти физическое тепло. Его энергия, тяжелая, настойчивая, мужская, наполняет пространство вокруг, вытесняя воздух. Дышу с трудом.

Не трогать. Ни в коем случае не трогать.

Прохожу мимо него на кухню, ставлю чайник. Возвращаюсь в комнату — оно все там лежит, немое обвинение. Я не могу сосредоточиться, мысленно все время возвращаюсь к этому кусочку дерева. Оно становится центром комнаты, черной дырой, притягивающей все мои мысли.

Почему сейчас? Я выбросила постельное белье, вымела из своей жизни все следы этого человека и той ночи, а оно, это примитивное сердечко, пережило все и осталось. Закатилось куда-то и ждало своего часа. Как артефакт, заговоренный на напоминание.

Чайник выключается, но я не иду на кухню. Сажусь на пол, в нескольких шагах от сердца, и обнимаю колени. Что с ним делать? Выбросить? Сжечь? Это было бы логично и правильно. Окончательно перевернуть страницу. Но я не могу.

Это не просто вещь, а свидетельство того, что в его хаосе и боли когда-то родилось что-то нежное и настоящее. Он думал обо мне, скучал. И этот кусочек его души, грубо вырезанный из дерева, теперь смотрит на меня с пола.

Я провожу так несколько часов, встаю, хожу по комнате, снова сажусь. Вечер сгущается за окном, а я все не могу принять решение.

К ночи я все же решаюсь и подхожу. Медленно, как к дикому зверю. Опускаюсь на колени. Тяну руку и, прежде чем передумать, поднимаю сердце с пола. Оно шершавое, теплое от моего долгого наблюдения, лежит на ладони, удивительно тяжелое для своего размера. Красивое….

Но я не могу его оставить себе, хотя очень хочу. Мне нравятся вещи, сделанные руками. Но оно не мое и даже не подарок, а скорее оставленная часть Семёна, его обещание, которое он же и разбил. Хранить его значит хранить связь, которая должна быть прервана.

Мне нужно вернуть его ему, как акт окончательного возврата долга. Чтобы у нас больше ничего не было общего. Зажимаю деревяшку в кулаке. Да, я верну ее ему. Завтра. Перед тренировкой.

Кое-как доживаю до утра, благо тренировка сегодня утренняя. Вхожу в здание с черного хода и иду к раздевалкам. Мысли всё ещё заняты вчерашним открытием и твердым решением, которое я приняла. Поворачиваю за угол, и едва не сталкиваюсь с Семёном.

Мы замираем в шаге друг от друга, и время резко останавливается, становится густым и тягучим. Мое сердце на мгновение замирает, а потом с силой ударяет в грудную клетку. Его появление здесь, так близко, вышибает почву из-под ног.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как по спине бегут мурашки. Я не ожидала этого. Не ожидала, что он окажется прямо здесь, в этом узком пространстве, где не спрятаться и не отвести взгляд. Вспоминаю тяжесть в кармане моей спортивной сумки. Тот самый грубый деревянный артефакт…

Не думая, почти на автомате, я опускаю руку в карман, пальцы нащупывают шершавую, знакомую поверхность. Я вытаскиваю его, зажав в кулаке.

Время снова приходит в движение. Я делаю шаг вперед. Мой взгляд встречается с его, и я не позволяю себе дрогнуть, не позволяю прочитать в его глазах ничего, кроме холодной решимости покончить с этим.

— Забери, — говорю я, и мой голос звучит ровно, без колебаний. Я протягиваю руку, раскрываю ладонь. На ней лежит маленькое, темное, грубо вырезанное сердце. — Мне это не нужно.

Оно лежит между нами, как последняя нить, которую я перерезаю сама.

Глава 35. Семён

Глава 35. Семён

Мир сузился до размеров песочных часов, где каждая песчинка — это секунда, отделяющая меня от следующей тренировки. Я превратился в механизм с четким расписанием: сон, еда, редкие вынужденные выходы из комнаты. Все остальное просто шум.

Мать заходит ко мне вечером. Лицо у нее измученное.

— Сема, может, всё-таки поговорим? — садится на край кровати. — Может у тебя проблемы. Может, я могу помочь?

Я смотрю на нее и вижу тревогу в глазах, но мне нечем с ней поделиться. Я нашел свой путь и иду по нему. Качаю головой, поднося палец к губам. Потом обнимаю мать за плечи, коротко и крепко, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у меня нет. Она вздыхает, гладит меня по руке и уходит, так ничего и не добившись.

Бытовые мелочи становятся полосой препятствий. В магазине кассирша, разбирающаяся со скидочной картой, бормочет: «Минуточку». Рука сама тянется к горлу, чтобы ответить «Не спешите», но я сжимаю кулак и молча отворачиваюсь к витрине. Каждое несказанное слово — это маленькая победа. Каждое сдержанное «спасибо» или «извините» отзывается внутри глухой, но странно удовлетворяющей болью. Я будто заново учусь ходить, где каждый шаг это усилие воли.

Наконец день Х. Я практически бегу к спорткомплексу и прихожу на полчаса раньше. Сердце колотится в предвкушении, в страхе, в надежде. За поворотом коридора, прямо перед раздевалками, я чуть не сталкиваюсь со своей Юми…

Мы замираем в шаге друг от друга и время останавливается. Ее глаза широко раскрыты от неожиданности, в них я читаю все ту же настороженность, ту же стену, но теперь… я вижу и легкое замешательство. Юми не ожидала меня здесь увидеть.

Мое сердце заходится, требуя высказать все, что копилось эти дни. Просить прощения, объяснять, кричать. Но я помню условия, помню ее холодный взгляд в зале и помню свой провал.

Вместо слов я просто смотрю. Впиваюсь взглядом в любимое лицо, пытаясь запечатлеть каждую черту. Позволяю ей увидеть в моих глазах не хаос, а ту самую решимость, что родилась в муках молчания. Потом, медленно и четко киваю в знак приветствия и отступаю, давая ей дорогу.

Но она сама делает шаг вперед и смотрит при этом в глаза.

— Забери, — её голос звучит ровно, без колебаний. Юми протягиваю руку, раскрывая ладонь. На ней лежит маленькое, темное, грубо вырезанное сердце. Моё сердце. — Мне это не нужно.

Это удар ниже пояса. Хотя нет, в самое сердце. Никогда бы не подумал, что эта малышка может быть настолько жестокой. Я знаю зачем, она хочет, чтобы ничего не осталось. Разорвать последнее воспоминание в клочья, но я не согласен. Я не позволю. Я всё ещё борюсь за нас! И Юми не посмеет ослушаться…

Все также смотрю ей в глаза, вкладывая все, что чувствую, беру ее ладонь в свою и зажимаю пальцы в кулак. Подношу к своей груди, туда, где отчаянно молотит живое, горячее сердце. Не могу сказать словами, но пытаюсь дать Юми понять, что в ее руках не просто деревяшка, а мое сердце. И бьется оно сейчас только для нее.

Она молчит, лишь прикусывает нижнюю губу. Шумно втягиваю воздух, обуздав эмоции и ухожу в зал, не оглядываясь.

Тренер уже ждет. Он молча указывает рукой на место в центре татами. Я разминаюсь и встаю в стойку, тело само вспоминает правильное положение.

— Говори, — разрешает он, пересекая зал. — Получилось ли выполнить задание?

Я делаю глубокий вдох, и мой собственный голос кажется мне чужим, приглушенным.

— Да.

— И что ты понял за это время? — его взгляд буравит меня.

Я смотрю прямо перед собой, всё ещё чувствуя присутствие Юми где-то за спиной, за стеной.

— Я понял, что большинство слов…. они как выдох. Пустой и бесполезный. Они ничего не строят, только фонят. А чтобы построить что-то настоящее… нужно сначала научиться молчать. И слушать. В первую очередь себя.

Тренер долго смотрит на меня, и в его глазах на мгновение проскальзывает что-то, почти похожее на одобрение.

— Хорошо. Сегодня будем работать над устойчивостью. Не только ног. Всего тела. Всего духа. Начинай.

Я киваю и сосредотачиваюсь на стойке, пытаясь вживить ноги в пол, выстроить позвоночник в струну, опустить плечи. Дышу животом, медленно и глубоко. Шум в голове понемногу стихает, уступая место ритму собственного сердца. На несколько мгновений мне кажется, что я начинаю контролировать этот бешеный вихрь внутри.