— Мудро, — одобряет тренер. — Ты начинаешь видеть причину и следствие за пределами сиюминутного порыва. Это и есть основа воина — не бездумная ярость, а осознанная сила. Сила, которая выбирает, где и когда ей проявиться. Которая служит защите, а не разрушению. Запомни: самый сильный воин — не тот, кто побеждает в сотне битв. Тот, кто может избежать битвы, не уронив своей чести. Иногда сдача позиции — это не поражение, а стратегический маневр, чтобы сохранить себя для главной войны.

Он показывает новые стойки, его движения текучи и полны скрытой мощи.

— Тело — это сосуд для духа, — говорит он, занимая позицию. — Если сосуд кривой, дух расплескивается. Если сосуд чист и устойчив, дух становится подобен воде, может быть нежным, как утренняя роса, и разрушительным, как цунами. Не борись с противником. Борись с собственным несовершенством. Победи себя и ты победишь любого врага, потому что твой главный враг всегда был с тобой.

Я впитываю каждое слово, стараясь понять не только умом, но и телом. Я повторяю движения, и впервые они ощущаются не как набор команд, а как часть некоего большего, гармоничного целого. Я не спорю и не пытаюсь доминировать, а пытаюсь понять эту философию, эту связь между внешней формой и внутренним содержанием.

Я не вижу, как она входит, но чувствую. Шестым чувством, кожей, изменением воздуха в зале. Философское спокойствие, наведенное словами тренера, взрывается вихрем трепета и осознанности. Мое тело напрягается и в то же время обретает невероятную собранность. Теперь это не просто мышечный каркас. Это тот самый сосуд, о котором он говорил. И сейчас он наполняется до краев.

Тренер, не говоря ни слова, указывает жестом на меня и на Юми. Спарринг. Испытание не только тела, но и всего, о чём мы только что говорили.

Мы сходимся в центре зала. Никаких слов. Только взгляды. И в ее глазах сегодня буря. Юми необычно эмоциональна, ее атаки резки, почти яростны. Она будто выплескивает в эти удары всю накопившуюся боль, гнев, недоумение и ту самую растерянность. Сегодня она нападает.

А я.… я защищаюсь. Уклоняюсь, блокирую, ухожу от прямых столкновений. Я та самая скала, о которой говорил Стас, и сосуд, о котором говорил тренер. Я принимаю ее удар на себя, но не ломаюсь и не отвечаю тем же. Каждым своим движением даю понять: «Я здесь. Я выдержу. Я не сбегу. И я не причиню тебе вреда».

Наш спарринг, как диалог. Глухой, беззвучный, но мы понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда. Юми, как накопленное напряжение, я молчаливое раскаяние и новая, хрупкая сила, выкованная в кузнице молчания и боли.

Она совершает ошибку в одном из движений, я провожу прием. Не сильный, не грубый, но четкий и выверенный, чтобы показать, что я всё ещё доминирую. Мы теряем равновесие и падаем на татами. Я оказываюсь над ней, придерживая ее, смягчая падение.

Время останавливается.

Опираюсь на руки по обе стороны от ее головы. Наши взгляды сцеплены. Дышим в унисон, часто, сбивчиво, выдыхая один на двоих воздух. Наши губы в сантиметре друг от друга. Я чувствую исходящее тепло, вижу каждую ресницу. Сердце колотится где-то в горле, и мне кажется, я слышу, как бьется сердце Юми с такой же бешеной частотой.

Ни слова не сказано, но в этой тишине, в этом замершем над пропастью моменте, проговорено все. Вся философия тренера, вся моя боль и упрямое намерение исправить содеянное. Всё это висит в сантиметре между нашими губами.

Глава 38. Юми

Глава 38. Юми

Мир сузился до размера зрачков Семёна, до жара его тела, прижимающего меня к татами, до его запаха, чистого мужского, и чего-то ещё, неуловимого, что навсегда врезалось в мою память.

Наши губы так близко, что мое дыхание смешивается с его, становясь одним целым, и это… Черт возьми, это меня пугает! До дрожи, до оцепенения и желания не останавливать происходящее. Кожу покалывает. По ней несмотря на то, что мне жарко, проходит волна озноба. Внутри все кричит. Хаос из обрывков мыслей, вспышек чувств, и красная тревожная кнопка с надписью: «Слишком близко. Немедленно отстраниться. Это ловушка.».

И я резко трезвею. Ещё резче отталкиваю Семёна, понимая, что он не пытался сопротивляться. Он просто откатился на спину, позволив мне подняться.

Не оглядываясь, убегаю из зала, понимая, что потеряла контроль. Эмоции закрутились вихрем, с которым я никак не могу справиться. Они них кружится голова, зудит под кожей, немеют пальцы и подкашиваются колени, а сердце… сердце мечется в груди раненым зверем, и я не могу устоять на месте. Закрыв дверь пустой раздевалке, хожу из угла в угол, сжав виски пальцами. А затем резко останавливаюсь, делаю несколько глубоких вдохов и задаю себе вопросы:

На кого я сейчас злюсь: на него или на себя? За то, что он оказался сильнее в нашем спарринге? Или на свою реакцию на его близость? На тепло, разлившееся по венам, на возможность ощутить прикосновение его губ своими и вспомнить их вкус, на его запах, облаком укутавший меня, слово одеяло, на твердость его тела и уверенность во взгляде?

Так на что же я злюсь на самом деле? На его силу или свою слабость?

Вдох. Выдох. Надо взять себя в руки.

Через какое-то время у меня получается немного усмирить вихрь из эмоций, и я решаю поговорить с тем, кто всегда знает ответ. Возвращаюсь в зал, и сразу замечаю, что Семёна нет. Он ушел, оставив после себя раздрай в моей душе. Тренер стоит у окна, наблюдая за темнеющим небом.

— Тренер, — мой голос звучит хрипло. — Можно поговорить?

Он поворачивается, его спокойные глаза видят меня насквозь. Он улыбается и кивает.

— Я не могу вернуть контроль над своими эмоциями. Когда я одна, все кажется стабильным, и лед, в который я заморозила свои чувства, надежным и крепким, но стоит появиться Семёну, лед покрывается трещинами. Я не понимаю, как справиться с этим.

— Лёд на Байкале выдерживает грузовики, — говорит он, скрестив руки, — но даже он иногда дает трещины. В мире нет ничего совершенного, это делает его живым. Может быть, ты просто боишься быть живой?

Я как будто спотыкаюсь об его слова, хотя стою в этот момент на месте, но равновесие уходит, а вместо него возвращается боль. Та сама, старая, застывшая под уродливыми невидимыми шрамами, где одинокая девочка, прошедшая ад на земле, больше не может найти себе на ней места. Как она учится заново не то, что ходить, она учится просто дышать, не оглядываться через каждый шаг. Идет вперед несмотря на боль, пишет планы в блокнот, и надеется, что вот теперь получится, теперь она сильная, она сможет, и у нее будет дом. Но девочка не живет, девочка лишь идет к цели, и это правда, потому что каждый день наполнен контролем. А когда она попробовала жить, с ним, с парнем с военной выправкой и стальным характером, ей снова причинили боль, и между словами «жить» и «больно» вновь встал знак равенства.

— Да, — произношу вслух, взглянув в мудрые глаза тренера. — Я боюсь быть живой. И мне всегда тяжело, когда я лишаюсь способности контролировать свои эмоции, чувства, события.

— Мы не можем контролировать ветер, — мягко, но уверенно отвечает тренер. — Но мы можем поставить парус и использовать его силу. Мы не можем контролировать волны. Но мы можем научиться плавать. Твои эмоции — это не враг. Это ветер и волны твоей души. Ты пытаешься их остановить, а нужно научиться двигаться вместе с ними. Признать их. «Да, я злюсь. Да, мне страшно. Да, он меня волнует». Позволь им быть. Но не позволяй им управлять твоим кораблем. Ты — капитан. А капитан, который боится шторма, никогда не выйдет в открытое море.

Я молча впитываю его слова. Они падают, как Семёна в разрыхленную почву моего смятения.

— Что мне делать? — шепчу я.

— Дышать. Чувствовать. Жить. И доверять себе. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем он, но никогда не говори ему об этом, он научится, у него есть характер. Ты сильнее, чем твой страх. Тебе не нужно его контролировать. Тебе нужно перестать позволять страху контролировать тебя, вызывая в тебе эти бури. Будь как вода. Прими форму любого сосуда, но не позволяй ему изменить свою природу.

Я киваю, чувствуя, как острота паники понемногу сменяется усталостью и каким-то новым, странным пониманием.

— Спасибо.

— Иди домой. Отдохни.

Так я и делаю. Прощаюсь с тренером, переодеваюсь и покидаю спортивный комплекс.

На улице уже совсем стемнело. Фонари отбрасывают на асфальт длинные, дрожащие тени. Я иду к остановке, засунув руки в карманы, и чувствую невидимые иголки на спине. Уже не в первый раз, между прочим. Будто кто-то следует за мной, наблюдает, но не приближается.

Нервы натягиваются, как струны. Я ускоряю шаг, затем резко оглядываюсь. Никого. А внутренний голос, тихий и настойчивый, шепчет одно имя: Семён.

Хватит. С меня хватит этой слежки! Самый надежный способ понять, что происходит, это что-то сделать прямо сейчас. И вместо того, чтобы идти к остановке, я резко сворачиваю за угол ближайшего дома, в темный проулок, и прижимаюсь к холодной стене, затаив дыхание.

Сердце стучит где-то в горле. Проходят секунды. Пять. Десять. И тогда он появляется. Его высокая фигура выныривает из темноты, он замедляет шаг, я вижу, как его плечи напрягаются. Он оглядывается и находит меня.

— И что это значит? — выхожу из тени, упрямо и недовольно глядя ему в глаза.