Когда он отстраняется, выражение его лица меняется. Боль остается, но в ней появляется смирение. Он засовывает руку в карман, другой проводит по лицу, вытирая слезы. Румянец заливает нос, глаза и щеки, пока он смотрит в больничное окно.

— Ты всё время звала Кейда, — говорит он просто, так и не глядя на меня, уставившись на оживленную дорогу за окном палаты. Его пальцы отодвигают жалюзи, будто он ищет кого-то.

Моё сердце падает.

— Если ты пыталась скрыть, что любишь его, у тебя получилось плохо. Ты кричала его имя — снова и снова. Так, как я никогда раньше не слышал. Мне было больно видеть тебя такой. Тяжело было слышать, как ты срываешься. Очевидно, что твоё сердце принадлежало ему.

Я смотрю в его карие глаза, и меня накрывает стыд и вина. Я не думала, что этот день наступит, и уж точно не ожидала, что наш секрет выйдет наружу вот так — на чужой суд. Я мысленно готовлюсь к потоку оскорблений, к россыпи брани, вроде «шлюха» и «подстилка», но он остается невозмутим. Медленно подходит ближе и останавливается, вцепившись рукой в поручень кровати.

Когда я очнулась в Германии, и Слейтер подтвердил, что мы потеряли Букера и Кейда, мне было плевать, что все видели, как я превращаюсь в пустую человеческую оболочку, потерявшую смысл. Всё, что держало меня цельной, осталось в Кейде, и я никогда не верну эти части себя. В тот день я даже не пыталась скрывать свои чувства, но и раскаиваться не собираюсь. Думаю, теперь это уже не имеет значения.

Отрицать бессмысленно. Поэтому я говорю прямо.

— Я не буду сидеть здесь и говорить, что мне жаль, потому что это было бы ложью. Я люблю Кейда. Я безумно глубоко привязана к этому мужчине. Он любил тебя и каждого солдата, с которым служил, о чем тебе стоит помнить — он никогда не давал повода в этом сомневаться.

Адам отводит от меня взгляд. Его челюсть нервно подергивается, ноздри раздуваются. Он неторопливо лезет в карман и достает почти пустой пакет фисташек. Кидает одну в рот и жует.

Я сижу, стиснув зубы и теребя пальцы… изо всех сил удерживаясь, чтобы не сорваться. Мне хочется кричать, пока не захлебнусь. Плакать, пока не останется сил и сон не станет единственным выходом — только бы увидеть его снова. Я тоже хочу умереть.

Я снова поворачиваюсь к Адаму, ожидая, что он перейдет в режим атаки, разозлится и набросится на меня. Но он продолжает жевать, делая размеренные вдохи.

— Послушай… мне легко судить и обвинять тебя в этой странной ситуации, но правда в том, что мы с ним никогда не были близки. И, если честно, вряд ли стали бы. Зато ясно одно: ты любила его так, как мир никогда не поймет. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива и берегла себя. И если бы мой отец был жив, я сказал бы ему то же самое.