Тётя Наташа кивнула.
— Вот, я о том и говорю. Конечно, у нас нет средств на квартиру в Минске… пока. Но можно продать родительскую в Слуцке. Ещё я отложила тысяч пятнадцать.
Катя вскинула взгляд — откуда у тёти такие деньги?
Тётя Наташа усмехнулась:
— Да я же понимала, что мне-то в деревне жить, а тебе — в городе обосновываться. Да и Мирону тут лучше. Ты когда поступила на бюджет и подрабатывать начала, я часть зарплаты и деньги от сдачи квартиры откладывала.
— Ой, тётя Наташа… — голос у Кати дрогнул.
— Это, конечно, немного, — продолжала та, — но я и с Мишей говорила. Он сказал, что может дать тысяч двадцать. Только я не хочу у него брать — у него сын, вдруг женится, деньги пригодятся. Вот и думаю — ты устраивайся на работу, выбирай курсы, диплом получай, а параллельно присматривай квартиру. Хоть район выбери, где Мирону будет лучше. А там, может, и отец твой поможет — он со мной недавно говорил, что дочери и внуку с жильём помочь надо.
На глазах у Кати выступили слёзы. Так тепло ей давно не было. Мирон хохотал из соседней комнаты, на плите тихо кипел чайник, а за окном мороз нарисовал на стекле ажурные узоры. Она смотрела на них — и знала: в её жизни действительно началась светлая полоса.
После Рождества тётя Наташа вернулась домой в деревню, а у Кати каждый день стал, как новая тропинка, полная событий и тихих радостей.Артём, как и договорились, оставил ключи от квартиры на Строжевской у консьержа, и в свой первый рабочий день Катя, проводив Мирона в сад, направилась туда.
Утро было морозное, ясное — тот особый январский холод, когда солнце обманчиво золотит крыши, но щёки по-прежнему щиплет ветер. Выйдя из метро на Немиге, Катя вдохнула полной грудью этот прозрачный воздух — пахнущий снегом, выхлопом и свежестью большого города.
Шагая по мостовой через Свислочь, она любовалась, как снежинки, крупные, пушистые, медленно падали с неба и плавно садились ей на волосы, на шарф, на ресницы. Мир будто замер, слушая тишину. Катя шла, чувствуя, как под сапогами хрустит снег, и улыбалась. Улыбалась этой жизни, этому морозному утру, небу, себе — всему, что у неё теперь было: сыну, дому, теплу, надежде. Она улыбалась. Улыбалась этой ясной зиме, прохладному воздуху, тому, что всё наконец стало на свои места. Улыбалась себе — женщине, которая смогла пройти через страхи и остаться светлой.
И в этот самый момент, на другой стороне моста, в чёрном Mercedes-Maybach, стоящем в плотном утреннем потоке, мужчина оторвался от экрана телефона. Он посмотрел в окно — и замер. Она шла навстречу ветру, прижимая к себе воротник, и, словно чувствуя взгляд, вдруг повернула голову.
Только одно короткое мгновение. Он узнал её сразу — без сомнений, без попытки вспомнить. Просто
Мир будто замер на вдохе. А потом машина дёрнулась вперёд, и она скрылась за спинами прохожих.
Катя шла дальше, не зная, что кто-то из прошлого, тот, кто однажды перевернул её жизнь, сейчас смотрит ей вслед. Не зная, что судьба уже догоняет её — мягко, тихо, как падающий снег.
А пока — просто шагала вперёд, улыбаясь новому дню.
Глава 27
Глава 27
Марк прилетел ранним рейсом — серое небо над Национальным аэропортом будто давило своей тяжестью. За иллюминатором тянулись тонкие струйки инея, а внизу всё выглядело до странности тихим, вымершим.
Минск встречал привычным холодом — минус десять, острый воздух и снежная пыль, которую ветер гнал вдоль полос. Он вытащил перчатки, надел их, но всё равно чувствовал — холод сидит не снаружи, а где-то под кожей.
С того момента, как его бизнес стал касаться «серых схем», безопасник настоял на личной охране. Теперь с ним всегда летал один человек — Сергей, крепкий, незаметный, сдержанный. Он не говорил лишнего, просто выполнял своё дело.
Водитель, который уже несколько раз встречал его в аэропорту, стоял у выхода. Седой, молчаливый, с чуть раболепным поклоном, он забрал саквояж. Машина — Mercedes-Maybach S680, редкий в этих краях, как белый тигр. Даже здесь, в городе, где за роскошью привыкли гоняться, Maybach выглядел гостем из другой реальности.
— В офис, как обычно, или в гостиницу? — спросил водитель.
— В офис Руднева. Потом саквояж отвезите в «Пекин».
Марк любил порядок. Помощница заранее бронировала ему номер в том же отеле — «Пекин», просторный люкс с видом на заснеженный парк. Всегда один и тот же этаж, тот же запах кофе в лобби, тот же равнодушный портье, уже узнавающий его.
Колёса мягко тронулись по укатанному снегу. Сергей сел спереди, Марк — сзади. Ехали молча. За стеклом мелькали белёсые ели, заправки, серые коробки новостроек. Минск вызывал у него странные чувства — вроде бы уютный, почти европейский город, но казалось, что здесь слишком много теней. А может, эти тени он сам привёз.
2022-й был годом, когда всё, что он строил, должно было рухнуть. Закрытые границы, санкции, валютные скачки. Европейские поставки автомобилей остановились в один день. Контракты с BMW и Mercedes обнулились. Он думал, что это конец.
Но оказалось — нет.
Идея обходных схем родилась у Руднева. В марте 2022-го он приехал сам, без предупреждения, в Москву — уверенный, с той хитрой улыбкой, за которой Марк давно научился различать выгоду. Руднев отсидел три года, но после выхода стал ещё осторожнее, ещё изворотливее. Он знал, как договариваться, кому «отстегнуть», с кем не стоит ссориться.
Он предложил:
— Ввозим через Эмираты, дальше — Литва, Латвия, а уже в Беларусь оформляем. Всё чисто.
Марк тогда лишь кивнул. И понял, что тот прав. Сделка сработала. За девять месяцев они провернули десятки поставок, обороты выросли вдвое. Часть рынка Европы заменили Китай, Япония, Корея. Через Владивосток пошли Chery, Haval, Geely, Toyota; через Минск — Audi, BMW, Range Rover, оформленные как «внутренний транзит». «Серый импорт» стал спасением. И золотой жилой одновременно.
Но вместе с деньгами пришла тяжесть. Всё чаще его раздражали разговоры с чиновниками, постоянные проверки и то, как приходилось лавировать между тенями. Он, человек точных решений, привыкший к чистым цифрам, теперь жил в мире намёков, взяток и «правильных людей».
И он ненавидел это. Ненавидел звонки, схемы, фиктивные договоры, липовые компании в Литве, Латвии, Эмиратах. Всё это было грязно, липко, нервно.
В строительстве дела шли хуже. Его холдинг «Ордынцев Девелопмент» специализировался на премиум-жилье — панорамные окна, частные лифты, дизайнерские лобби. После начала войны все эти квартиры стали никому не нужны. Государство финансировало только типовые проекты, «народные квадратные метры». Он не успел перехватить эти заказы. В результате — десятки замороженных объектов, судебные тяжбы и полупустые призраки его амбиций.
Поездки на Байкал и Алтай спасали ненадолго. Там, среди хруста снега и запаха дыма, он хотя бы чувствовал дыхание жизни — без звонков, без цифр, без «откатов». Но возвращаясь в Москву, снова оказывался в клетке, которую сам построил.
И всё же Минск был местом, куда он возвращался чаще, чем требовалось. Всегда на сутки. Он не спешил уезжать. После встреч с Рудневым они обычно проводили вечер в клубе. Формально — деловые разговоры. На деле — попытка отвлечься. Или, быть может, надежда. Он понимал, зачем приезжает: хотел встретить её.
Машина замедлила ход. Пробка. Утро, девять часов. Серый свет рассвета просачивался между домами. На мосту над Свислочью — длинная вереница машин.
Водитель что-то пробормотал о погоде, но Марк не слушал. Он поднял взгляд от телефона и вдруг заметил.
Она.
Шла девушка — лёгкая походка, серое пальто, шарф, кончики волос выбивались из-под шапки. Ветер поднимал снежинки, и они ложились на её лицо. Она улыбалась — не кому-то, просто себе, жизни, утру.
Он не мог не узнать. Эта улыбка. Этот взгляд. Эти изумрудные глаза. Он слишком долго хранил их в памяти, чтобы спутать.
Словно всё вокруг стихло — шум машин, голоса, даже дыхание.
— Остановите.
Сергей обернулся, вопросительно.
— Здесь нельзя, — тихо заметил водитель.
— Я сказал, остановите.
Поток не дал встать сразу, машина замедлилась рывками. Марк смотрел, как она идёт дальше, как её силуэт растворяется в снежной дымке. Он боялся, что если отпустит её взглядом — она исчезнет.
Он распахнул дверь и выскочил. Мороз ударил в лицо, дыхание обожгло лёгкие. Сергей выскочил следом. Марк оглядел улицу. Её уже не было. Только вдалеке — серое пальто.
Он почти бегом направился туда. Ветер швырял в лицо снег, стягивал воротник. Через минуту он увидел, как она свернула во двор большого дома.
Он пошёл за ней, но, войдя во двор, никого не увидел. Только детская площадка, голые деревья, тихий скрип снега под ногами.
Он остановился, вглядываясь в пустоту. Сердце колотилось в груди так, будто он бежал километр. Воздух был ледяным, но его бросало в жар.
Он стоял и чувствовал, как в нём что-то просыпается — то, что он давно похоронил под слоями сделок, встреч и усталости. Каждая клетка звенела от напряжения, от живого, настоящего чувства. Он не мог вспомнить, когда в последний раз сердце билось так быстро. Словно кто-то сорвал с него невидимую броню, вытащил из оцепенения, заставил дышать полной грудью.
Это была она. Живая. Настоящая. И теперь он знал точно — он не отпустит.