– Это, конечно, плохо. Непорядок, – цежу я. – Но я сейчас доделаю то, что не сделала она.

И повернувшись к полицейскому отпрыску точным ударом ломаю нос.

Вой, слюни. Не видно, но сто пудов кровища хлынула.

– Вик? – слабо спрашивает Лисицына из-за спины, опознав меня по голосу.

– Да. Я здесь.

Это все, что я могу сказать, потому что челюсть сводит от бешенства. Сажусь перед ней на корточки, чтобы в свете из окна было видно мое лицо.

Тая вцепляется в меня до боли, утыкается носом в шею, и я чувствую, что все лицо у нее мокрое.

– Я не могла… в полицию… – тараторит она на немыслимой скорости, у нее адреналиновый шок, похоже. – Он сказал… что ему ничего не будет…

Увы, это запросто могло бы быть правдой.

Но ничего ему уже хуево. И как только Лисицына успокоится, я усугублю.

Лишь бы успокоилась.

Но жаркий шепот мне прямо в горло не останавливается. Я почти ничего не могу разобрать. И не понимаю, что делать. Что сказать. И как заведенный повторяю:

– Я здесь. Я здесь.

Гандон решает воспользоваться тем, что я занят, херануть по мне какой-то штуковиной, попавшейся ему под руку, но эта свинья, походу, только с девками может драться. Он заваливается, и я на шум реагирую быстрее, чем эта сволочь моргает.

В живот. В челюсть. В живот.

Придержать за патлы, и разбитой рожей об колено.

Выпускаю из рук хрипящее дерьмо.

Если мы отсюда не выйдем, я его убью.

– Тай, – я пытаюсь отнять ладошки от зареванного лица, – Тай, собирайся. Возьми, что тебе нужно, мы уходим.

Лисицына слушается моего голоса. Встает и в темноте идет к шкафу, что-то оттуда достает, движения механические. Я понимаю, что она сейчас будет переодеваться.