Надо выбросить мусор.

Я беру за штанину типа, который никак не может откашляться, и выволакиваю в коридор. Его черепушка бодро звякает об порог и об валяющуюся дверь.

Мое внимание привлекает скулеж. Оглядываюсь. В проеме распахнутой двери виден силуэт ебанашки-Кати. Она так и мнется там, не решаясь зайти. Я и забыл про эту пизду.

– Это твое? – спрашиваю я.

И по голосу понятно, что любой ответ будет неверным.

Тварь.

В эту секунду в коридоре включается свет, слышно, как загудел холодильник на кухне. В тусклом свете видно, зеленое лицо Кати-пылесос, разбросанную обувь и наливающуюся изумительными кроподтеками рожу еблана.

Ничего внятного Катя не изрекает.

Я сейчас себя плохо контролирую. Очень плохо.

Отец был бы недоволен.

Тренер вообще бы размазал.

Как деревянный возвращаюсь к Тае, на автомате щелкаю выключателем. Свет заливает и эту комнату, которая в отличие от свинарника снаружи была чистенькой и уютной, если не считать двери, снятой с петель, и раскуроченного косяка.

Тая, как раз натягивает толстовку, и я успеваю заметить красные следы от пальцев на нежной коже.

Перед глазами черная пелена, я бы вернулся и добил выродка, но дребезжащий голосок Таи возвращает в реальность.

– Вик… я не соображу… что…

– Сумка? Телефон? – скриплю, как несмазанный механизм. Меня ломает.

Но теперь, когда я Лисицыну вижу, ее белое лицо в красных пятнах с опухшей щекой, тонкую шею, беззащитно торчащую из ворота толстовки, дрожащие пальцы, мне нужно на нее смотреть. Будто если отведу взгляд, случится что-то непоправимое.

– Ты… в порядке? – выдавливаю я. – Он тебе ничего…?

Она поднимает на меня глаза с расширенными зрачками и заторможенно качает головой.

– Нет. Ударил несколько раз. Я нормально. Почти. Это пройдет.