Дон Кихот сраный.

Мне потом, походу, надо будет ставить капельницу.

Или памятник, если я все-таки удержусь.

Где-то в глубине души я понимаю, что поплыл. Что даже если воли хватит, я все равно переступлю черту.

Убеждаю себя, что этого хочет Тая, но голая правда в том, что я просто не в состоянии отказаться.

Здесь и сейчас я без сомнений в бермудском треугольнике под кодовым названием «Ведьма».

Она осторожно касается моего живота, кончиками пальцев обводит кубики, отчего пресс напрягается еще больше, дыхание перехватывает, и, если так пойдет и дальше, я задохнусь.

На последних волевых объясняю себе, что Тая не дразнит, она знакомится.

Но это ни хуя не работает, и как только осмелевшая ладошка гладит меня вдоль пояса джинсов, все летит в трубу.

Еще бы!

Голая Лисицына лежит передо мной.

Это чистая команда «Фас!».

Подмяв ее под себя, чувствую, что она вся как натянутая струна.

Напряженная, живая, подо мной.

Упругая и одновременно пластичная, как капля дождя, которым Тая пахнет. Едкая, как царская водка. Она впаивается в меня там, где мы соприкасаемся. Я держу в объятьях электрического угря не меньше, так меня шарашит.

Но меня все устраивает.

И сладкий рот, и горячая влажная кожа, и волосы, лезущие в рот.

Сколько бы я ни касался Таи прежде, каждый раз как в первый. И как бы далеко я ни заходил, всегда недостаточно.

И сейчас я дорвался.

«Ариведерчи», – прощается мозг, уступая место инстинктам.