— Привет, девочка, — воркую я.

Она фыркает, когда я подхожу ближе и поглаживаю ее золотистую мускулистую шею.

— Хорошо выглядишь. Свобода пошла тебе на пользу.

Коз в поле зрения нет, поэтому я иду дальше, мимо Беверли к дому. Она следует за мной, словно я какая-то искаженная версия диснеевской принцессы, и останавливается на ступеньках крыльца. Входная дверь не заперта; когда я открываю сетчатую створку, она протестующе завывает, бессильная защитить секреты своего владельца.

Все в точности так, как было при нас с Сэмом. Как будто мы никогда не уходили. Интересно, собирается ли он когда-нибудь вернуться. Я поднимаюсь по скрипучим ступеням в комнату, хранившую душу Сэма, словно темный уголок его сознания. Стены по-прежнему увешаны яркими гобеленами и статьями. Раньше у меня не было времени все их прочитать. Переварить.

Я просматриваю статьи одну за другой. Разглядываю детские фотографии Сэма и снимки его семьи. Сейчас он выглядит по-другому, но мне больно видеть его лицо. Видеть мальчика, которого бросили здесь, наедине с сумасшедшей женщиной. Я ненавижу испытываемые к нему чувства, но не могу контролировать их так же, как потребность дышать.

Мой взгляд падает на черно-белую фотографию. На ней Сэм такой маленький. Снимок сделан до аварии. Он стоит на симпатичной улице, обсаженной деревьями. На таких дети могли спокойно играть, а мама — запросто выйти за дверь и позвать их на ужин. У меня в детстве такого не было. Я росла не так, как большинство детей. Только редкие визиты к бабушке позволяли мне взглянуть на такую жизнь. Бабуля жила на такой же улице, как эта. В доме, похожем на тот, что слева от Сэма на фотографии. Я приглядываюсь повнимательнее. 98. Мне сложно разглядеть наш дом, но поскольку он запечатлелся в моем сознании, я тут же его узнаю.

Я недоверчиво качаю головой. Я не помню Сэма. Но, с другой стороны, я мало кого знала из тамошних детей. А он меня помнит? Мне хочется его спросить. Поговорить с ним. Хочется получить ответы. Но я ничего не получу. От осознания этого мне становится не по себе. Как будто все это было предначертано судьбой. Как будто мне с самого рождения было суждено оказаться здесь. Я ставлю фотографию на место и срываю один гобелен, обнажая часть голой стены, сделанной из десятков побеленных досок. Затем еще и еще, пытаясь избавиться от этого безумия, пока все вырезки и стопки разноцветной ткани не оказываются у моих ног.

Я оглядываю комнату, которая когда-то была символом темного и перегруженного сознания, а теперь стала светлой и открытой. За исключением одного дефекта. Одна из досок кажется неправильной — короче и не такой ровной, как остальные. Я подхожу к ней и нажимаю на нее. Она шатается, но закреплена довольно прочно. Я подбегаю к столу для рукоделия, беру ножницы и, просунув одно лезвие в щель между досками, отрываю ее от стены. После моих манипуляций она легко выпадает. В стене стоит шкатулка. Она кажется старой, но красивой, и как большинство вещей в этом доме, сделана из коричневого дерева с резьбой по верху. Я достаю шкатулку из стены и, положив на стол для рукоделия, открываю ее. Она обтянута темно-зеленым сукном, а внутри нее десятки разных вещей. Украшений, фотографий и всякой всячины, которую я не в силах распознать. И тут до меня доходит: это коробка с его трофеями.