Ничего.
Он предпринимает новую попытку.
Снова ничего.
Еще разок. Ничего.
Ничего! Ничего! Ничего!
Не получается. Ключ ничего не отпирает.
Иезекия убирает ключ, нажимает пальцем на вмятину, жмет на нее, жмет и жмет, а потом его ноготь цепляется за зазубрину. Он нагибается и внимательно всматривается какое-то время, перед глазами у него все плывет, и только через несколько мгновений к нему вновь возвращается четкое зрение – и тогда он видит рельефное изображение. Бородатое лицо.
Он бесконечно долго смотрит на черно-золотой ключ в своей руке и оторопело видит лишь гладкую поверхность диска. Лицо исчезло.
Лица на диске больше нет.
Кто-то хмыкает. Вздыхает.
Иезекия оборачивается. Перед ним возвышается пифос. Высокий, величественный, красивый… Измученному болью Иезекии чудится, что пифос дразнит его из полумрака. И он с воплем швыряет ключ на пол, осознав, что даже после своей смерти Элайджа и Хелен не дают ему исполнить задуманное.
Глава 42
Глава 42
Записку от служанки из антикварного магазина принесли днем, когда Эдвард, Корнелиус и Дора пили чай в гостиной. Дора глухо поприветствовала Эдварда, а он, хотя девушка все еще не смотрела ему в глаза, так обрадовался, что Дора смилостивилась и одарила его своим вниманием, что не захотел разрушить хрупкий мир между ними и не стал раскрывать ей всю полноту прегрешений Иезекии. Пугало, что Дора слушает его рассказ молча, – даже когда Эдвард поведал ей во всех жутких подробностях о смерти братьев Кумбов, ни один мускул на ее лице не дрогнул. Вот почему, когда доставили записку, у него отлегло от сердца. «
– Вы куда? – удивилась она, видя, как они засовывают руки в рукава.
– Мы с вами, – ответил Эдвард, заматывая шарф вокруг шеи. – Неужели вы правда думаете, что после всего мы позволим вам ехать одной?
Дора помолчала, сомневаясь.
– Вы оба? Лучше не надо.