— Команду оставлю у тебя, Александр Кузьмич, — сказал он.

— Что ж, лежаков хватает, — согласился командир промысла.

— Если встречу Федосьева в Сарапуле, то вернусь на пароходах дня через четыре. А не вернусь — значит, каждому своя воля.

Дорога до Николо-Берёзовки займёт у него целый день. Потом надо будет найти оказию до Сарапула. В Сарапуле стоит «Милютин». Роман рассчитывал с Федосьевым присоединиться к флотилии. Флотилия двинется вверх по Белой в Уфу. По пути можно будет забрать команду с промысла. А можно будет и не забирать. Зачем ему теперь команда? Ненужные свидетели…

— Ну, бывайте, ребята, — попрощался Роман с речниками.

Ему не терпелось поскорее уйти; невыносимо было смотреть на своих людей, хоть никто из них и не знал, что случилось ночью на самом деле.

От промысла до Николо-Берёзовки было вёрст двадцать, и всё по лесам — пожарными просеками и заброшенными дорогами лесообъездчиков. Сеялся мелкий дождик, мягкая земля глушила шаги, в лощинах стелился пар. Роман дышал полной грудью, но его мутило. Перед глазами бесконечно крутился тот удар топором, когда лезвие рассекает затылок, и топорище упруго отдаётся в ладонь. Вот что ощущает палач, когда рубит голову… Романа вытошнило в кусты, выполоскало до хрипа в надсаженном горле. Ему было больно, и винил он только Мальцева. Зачем глупый матросик испортил прекрасный план, при котором никто бы не пострадал?.. Роману казалось, что Мальцев обокрал его душу. Лишил первородной чистоты. Конечно, дурень поплатился с избытком, но как Роману жить дальше?.. Он боялся за себя: он нравился себе таким, какой был, и не хотел перемен: перемены чреваты неудачами.

В Николо-Берёзовку он пришёл в сумерках. Есть не хотелось, хотелось уснуть и забыть обо всём. В волостной управе он узнал, что ижевцы наладили сообщение по реке: раз в день товарно-пассажирский пароходик совершал рейс от Николо-Берёзовки через Сарапул, Гольяны и Галёво до Сайгатки и обратно. Роман отправился на пристань и в грязном зале ожидания завалился на лавку.

Мглистым утром к дебаркадеру причалил пароход; он тоже был грязный, с выбитыми окнами, но вполне бодрый. По облупленной розоватой надстройке и голубым полоскам на двух тонких трубах Роман понял, что судно раньше принадлежало «Самолёту». Пассажиры, толкаясь, ломанулись на борт.

Роману досталось место лишь на тентовой палубе. Низовым ветром сюда закидывало дым, но Роману было безразлично. Он смотрел на неприютные берега — то низкие, в серых зарослях ольхи или красноватых рябинников, то высокие, плотно сотканные из чёрно-зелёных еловых иголок. Редкие бурые выпасы дышали белёсой испариной. По реке, вспениваясь, гуляли волны.