На лавке рядом с Романом сидела баба, закутанная в платок, — тощая и суровая, будто раскольничья игуменья. Она долго молчала, но заговорила.

— Ты вроде из красивых? — спросила она.

«Красивыми» в Поволжье называли капитанов и первых помощников на богатых лайнерах, людей светских и состоятельных.

— Не встречал ли сына моего? Лексей Божедомов, штурвальный.

Весной из Рыбинска написал и запропастился.

— Не встречал, мать, — ответил Роман.

— Беда, — печально кивнула баба. — Такой же он, как ты, — мается от жизни.

— Я не от жизни, мать, — вдруг признался Роман. — Я человека убил.

На бабу это не произвело впечатления. Она судила просто.

— Война всякого на кровь понужает… Но вам, мужикам, легше, и нечего тебе киснуть. У нас батюшка поучает: праздность есть хлеб смущенья. Душа делами спасается. А вот мне-то, бабе, где заделье на войне? Ружжо не дадут. Я бы хоть поварихой к войску пристроилась, да не ведаю, за кого мой Лексей — за белых или за красных… Поехала Николе Якорнику свечку поставить, чтоб не в праздности томиться, а образа в храме нету — отдали кому-то, ироды…

Судёнышко прошло мимо огромной каменной опоры железнодорожного моста, и над трубами поперёк неба проплыл длинный стальной пролёт.

«Делами спасаются…» — повторял про себя Роман слова попутчицы. А какое у него дело? Ящики Госбанка — и оборудование Глушкова — он может вывезти только на пароходе, но ему уже не успеть: навигация заканчивается. Впереди — долгая зима и новые переговоры с «Шеллем», чтобы возвратиться на промысел весной. А «праздность есть хлеб смущенья». Хлеб вины и тоски.

Появился Сарапул: крыши, печные дымы, голые тополя, электрические столбы, купола и колокольни, Старцева гора. Возле дебаркадера «Кавказа и Меркурия» Роман издалека увидел буксир Федосьева. Это была удача.

…Федосьев открыл дверь своей каюты и поразился:

— Горецкий?! Да как тебя сюда принесло, бродяга?

Он усадил Романа за стол, вынул стаканы и бутылку со спиртом.

— Ну, рассказывай!

Они чокнулись и выпили. Роман скривился — от спирта и от горечи.

— Промысел ижевцы охраняют. Не дали они мне вышки взорвать.

— Ижевцы — они такие, — с усмешкой подтвердил Федосьев. — Своим умом живут. Старка с его эвакуацией тоже к чёрту послали.