— Вымаливаешь? — фыркнула Катя. — Ты же пароходный шулер, Яша!

— Ну да что с того? Я шулер-то самый дрянной! Другие-то шулера целыми ватагами с парохода на пароход шастают, а я весь один — как пёрышко на злых ветрах! Другие-то христопродавцы дикие тыщи у купцов и генералов гребут, а я где рублик ущипну, где полтинушку: меньше бить будут, коли попадёшься! Люди-то сами все в страстях, мне офицер один кричал: «Играй со мной, или стрельну в тебя из оружия насмерть!» Я душой горюю горько, а карточки в руках так и летают! С меня же убыток народу — как с птенчика малого! А дома детки сидят. «Папочка родненький, — плачут, — купи нам свистульку вятскую!»

Яшка смахнул слезу, растроганный нарисованной картиной.

— Ты сам свистишь — не переслушать! — покачала головой Стешка.

Катя смеялась. Перчаткин казался ей бесконечно милым — да и все люди на «Лёвшине» сейчас казались Кате хорошими, славными и добрыми.

— Шуруй давай за котлами, злодей! — сердито велела Перчаткину Стешка. — А то от жалости сама тут за тебя замуж выйду прямо на камбузе.

Перчаткин убрался — и пропал.

Стеша и Катя начистили ведро картошки, а Перчаткин так и не вернулся.

— Пьёт, видно, с матроснёй, — предположила Стеша и потянулась, прижав руку к пояснице. — Ох, спина затекла… Всё, Катерина, вахте шабаш! Ступай спать, а этого хитрого беса я утром заставлю котлы языком выдраить!

…Катя проснулась глубокой ночью от неловкого движения Михаила — они еле умещались вдвоём на узкой койке. Катя приподнялась, рассматривая князя. Его лицо казалось усталым даже во сне. Катя подумала, что это очень тяжело — всегда держать оборону от жизни, чтобы сохранить себя в какой-то никому не понятной чистоте. Но Миша не сдавался. В этом и было его неяркое человеческое достоинство. Катя сползла с койки, прикрыла Михаила одеялом — в каюте было зябко, и осторожно поцеловала в мягко-колючую скулу.

Она вышла на пустую корму буксира и встала у борта, сжимая планширь. Огромное пространство реки дышало в лицо влажным холодом. В разрывах облаков, дымно подсвеченных луной, сверкали мелкие северные звёзды. Вода тихо плескала под обносами парохода. Где-то в селе гавкали собаки. Катя ощущала, какая она горячая среди этого остывающего мира. Она задыхалась от тёмного простора, от свежести, от обладания своей жизнью — своим телом, своей душой, своим бесконечным и прекрасным будущим.

Откуда-то из железной утробы судна донеслись взволнованные голоса — команда опять о чём-то спорила в кубрике. И спорила всерьёз. Катя была так переполнена сильным и светлым чувством, что пошла к проходу в кубрик.