Да, она приняла удар одна. В трагические дни Царицу покинули все. Нужно было обладать большим гражданским мужеством, чтобы в эти дни не убояться показать свою симпатию или проявить участие к женщине, которую русское общество огулом считало виновницей катастрофы. Мужество в эти страшные дни вообще оставило русских людей, и они его не проявили. Катились в пропасть, а видели зарю новой жизни. Одни благоразумно отошли подальше; другие самодовольно облачились в прокурорскую тогу: «Мы предвидели, мы предупреждали, мы подавали советы, нас не послушали, и вот результат»… Третьи просто злорадствовали, удовлетворяя чувство ненасыщенной ненависти. Четвертые больше всего думали о делах своих, старательно помышляя о том, как спастись и незатронутыми выйти из грозы, потрясающей основы. Никто не пришел к Царице со словами смелыми, бодрыми и сильными, чтобы поддержать ее дух в трагические минуты. Никто не предложил себя и свое оружие для попытки, пусть даже безнадежной и заранее обреченной, остановить ход событий и спасти трон. Кругом нее была жуткая пустота одиночества. Только немногие разделили ее волнения, тревоги и скорбь: Бенкендорф и Боткин, да простые русские души — Анюта, комнатная девушка, и Алексей Андреевич.

Потоки революционных событий неслись и гудели в непосредственной близости от Царского Села. В любую минуту искры пожара могли перекинуться на Александровский дворец. Царица отчетливо сознавала эту огромную роковую опасность и ее больше всего боялась. Когда вечером 28 февраля в поздний час пришло известие о том, что весь Петербургский гарнизон перешел на сторону бунтовщиков, что правительство перестало существовать и министры находятся под арестом, что в столице царит анархия, льется кровь и Таврический дворец стал штабом революции, — Царица крикнула Бенкендорфу: «Я надеялась на Бога, на Его помощь и милость, но и Он нас оставил. Вот совершается над Россией гнев Божий, суд Божий»… И не докончив слов, она вышла из гостиной.

Как потом и почему она оказалась в классной комнате сына, она не могла припомнить. Она сидела на табурете в состоянии, которое после ей самой казалось странным и необъяснимым. Сознание ее было затуманено. Она видела над собой плывущие потоки вод. Волны катились и переливались, не покрывая ее. Как будто стеклянное дно ограждало ее, и через это дно она видела бешеную массу проносящейся воды. Потом сверху упала кровяная капля и все сразу окрасилось в багряный цвет. Напряжением внутренних сил она встряхнула себя. «Надо овладеть собою», — мелькнула мысль. Недаром в жилах ее текла мужественная кровь. Она встала, и опять к ней вернулась сила, двигающая ее вперед. Если бы дело касалось только ее, она не устрашилась бы. Ее самое не смутили бы крики темной, анархической толпы, которые раздавались в эти дни: «Долой Алису… Долой гессенскую немку… Долой монархию»… Но дело касалось мужа, сына, трона и России. Она должна бороться до последней возможности.