— Все ли генералы в Ставке думают, что я должен уступить настойчивости Государственной думы и передать управление империей в руки людей неспособных?

— Ваше Величество, генералы надеются, что с образованием министерства народного доверия будет положен предел для бунта. Во всяком случае, явится более реальная возможность для борьбы с мятежниками.

— Уступками не спасешь положения. Вы, вероятно, забыли, что значит анархия, — с горечью заметил Царь. — Уступить мятежным требованиям — это значит разжать руки, вися над пропастью. Уступить — это значит для меня умыть руки, как Пилат. Я не хочу быть Пилатом в отношении моей Родины.

— Государь, но ведь висеть над пропастью долго нельзя, — тихо, подавленным голосом сказал Алексеев. — Надо выбирать путь, где меньше риска, где вероятность спасения более очевидна.

— Михаил Васильевич, я знаю, что иду против течения. Но этот путь диктует мне моя совесть, мой царский долг перед Россией и перед историей… А если я помеха счастью России… — в голосе Царя послышалось скрытое рыдание… — то я готов даже не только царство, но и жизнь отдать за Россию…

* * *

— Что же это такое? — спрашивал Дубенский, обращаясь то к тому, то к другому. — Алексеев не отдает распоряжений, Воейков, говорят, устраивает квартиру для жены, и никто ничего не делает. Разве же так можно?.. Надо Государю помочь, надо Петербургу показать твердую руку… Петербург не вся Россия… Надо крамольникам посбавить форсу…

26 февраля, после завтрака, воспользовавшись случаем, Дубенский подошел к выходившему Воейкову. Вид у него был нахохленный, взъерошенный, как у воробья в холодный серый день. Дворцового коменданта старик считал всесильным фаворитом, сухим, надменным и гордым. По этой причине он его боялся. Разговор начал издалека.

— Чем изволили заниматься, Владимир Николаевич? — заискивающе, ласково спросил, не без тайного страха.

— Вас это очень интересует? — отрезал Воейков раздраженным тоном. Он не терпел подобных разговоров. Не чувствовал потребности к общению, не касающемуся служебных дел. Раз навсегда усвоил себе за правило: с ним может разговаривать только тот, кого он сам вызывает на разговор, и только тогда, когда он желает разговаривать. — Никому нет дела до моих занятий, ваше превосходительство. Ведь я вас не спрашиваю, чем вы изволили заниматься… Впрочем, я могу удовлетворить ваше любопытство. Я развешивал по стенам квартиры картинки, прибивал шторы и занавески на окнах. Вы удовлетворены?..

— А вас разве не тревожат петербургские события? Сегодня уже третий день, как идут беспорядки. И ничего не предпринимается… Ведь так нельзя…