— Ваше Величество, я всегда ценил ваше доверие ко мне. Ныне ценю его в особенности. На ваш вопрос отвечу как верноподданный, как сын России. События слишком грозны и зловещи, чтобы скрывать то, что я о них думаю. На основании всех поступивших сведений я считаю, что сообщения председателя Государственной думы близки к истине. Бунт в Петербурге уже начал переливаться в революцию.

Есть два способа ликвидации восстания: или подавление его вооруженной силой, причем прольется русская кровь заблудших людей; или установление того режима политических свобод, о котором ходатайствует Родзянко, вместе с учреждением правительства, ответственного перед Думой. В первом случае — революция будет загнана внутрь, будут жертвы, павшие за свободу, будут мученики. Вы знаете, как это воспламеняет неспокойные, горячие головы. В честь этих жертв будут тайно и явно распевать по всей России их революционный похоронный марш…

— Какой марш? — тихо спросил Государь.

— Я знаю из него только один отрывок, Ваше Величество. На темную толпу он действует неотразимо, он ее наэлектризовывает. Вот его слова: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, в любви беззаветной к народу. Вы отдали все что могли за него, за жизнь его, честь и свободу»… Революционная пропаганда проникла в массы. Со слепой верой от революции ждут чего-то спасительного. Подавить революцию можно, но, как сказал Наполеон, сидеть на штыках нельзя. Это противно нашему русскому духу.

Второе решение даст удовлетворение народным чаяниям. С ваших плеч будет снята огромная ответственность; прекратится эта долгая борьба общественности с троном; все силы народа будут направлены на борьбу с внешним врагом. Я думаю, что ваш личный авторитет еще выше поднимется в народных массах. Поэтому я дерзаю, Ваше Величество, просить вас принять второе решение.

Государь горько улыбнулся. Он хорошо познал людей, цену словам, уверениям и клятвам. Скромный, застенчивый, он давно научился смотреть на дела и людей мудрым, духовно-трезвенным, внутренним взором. Может быть, никто из его подданных, самых талантливых и умных, не видел государственной жизни с такой отдаленной перспективой, как он. Свой царский долг он рассматривал в свете Божьей правды, чистой совести, с постоянной мыслью дать ответ за всех и за вся.

— Михаил Васильевич, — начал он, и в словах его прозвучала укоризна. — Вы давно со мною. И вы еще не поняли меня, и, я вижу, вы не знаете меня. С тех пор как я принял власть, для меня не существует личных интересов. Только один-единственный интерес носил и ношу я в сердце — любовь к Отечеству и к родному народу. Я берег самодержавную власть не для себя, но для России. Я убежден, что перемена формы правления не даст спокойствия и счастья нам. Россия еще нуждается и долго будет нуждаться в самодержавной власти Царя. Наши политические деятели неспособны и не подготовлены к управлению огромной империей. Они оторвались от крепкого русского берега и стремятся к зыбким берегам чужим. Помимо всего, мы не можем заниматься сейчас, во время страшной войны, ломкой государственного строя. Все это хотят совершить не в интересах Родины, а в своих личных. Мне трудно поверить в разумность и искренность планов Родзянки и Гучкова. Первый из них — человек недалекий, ограниченный, но с большим самомнением, а второй — определенный авантюрист, ловкий, закулисный интриган и явно мне враждебный.