Воейков поднял удивленно одну бровь. Сверху вниз, вкривь и вкось посмотрел на старика. Подобный разговор он уже считал дерзостью и нахальством. Ответил холодно и резко, подчеркивая ударные слова:

— Кажется, это не входит в круг ваших прямых обязанностей, ваше превосходительство? Вам ведь никто не поручал заниматься этими делами? У вас ведь никто не спрашивал мнение по поводу этих дел? Это ведь вас не касается, ваше превосходительство?

Неожиданно для самого себя старик разозлился. Вспомнил о своем возрасте, о своем чине, о том, что его сыновья бьются за Отечество и что он достоин не меньшего уважения, как и Воейков. Сказал ему сухо, строго и нравоучительно:

— Пожар надо тушить вовремя, чтобы не дать ему разгореться. Это касается всех нас, русских людей, касается России, ваше превосходительство. Принятие нужных мер зависит от вас и от генерала Алексеева. Это ваш долг — верноподданнически доложить Государю…

— Да вы что, учить меня вздумали? — крикнул Воейков, обрывая старика. — В Петрограде имеется двести тысяч солдат. Этого достаточно, чтобы усмирить бунтующую сволочь. Было бы лучше, если бы на эту тему болтали поменьше, кого это не касается…

И повернув широкую, плотную спину, туго затянутую кителем, Воейков пошел своей дорогой.

* * *

Генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский был на олимпе человек небольшой. Он не был богат и знатен, не принадлежал к высшему обществу, не вершил важными государственными делами и не числился любимцем кого-либо из сильных мира сего. Он состоял в должности историографа. До войны писал патриотические брошюры для народа; во время войны вел своего рода летопись описаниям путешествий Государя по фронту, по городам и весям, по России. Никого особенно не интересовали его писания. Писал, но мог бы и не писать. Внешность имел представительную, рост порядочный, чувства благонамеренные.

Судьбе угодно было, чтобы этот ничем не замечательный человек сыграл некоторую роль в ходе русской трагедии. На сцене его никто не заметил. Его игра прошла за кулисами. Действовал он по собственной инициативе, побуждаемый благородными, патриотическими чувствами. Но то, что он сделал, оказалось в общей сумме роковым для России.

Неудача беседы с Воейковым еще больше расстроила старика. Он долго не мог успокоиться. Искал возможность вылить кому-нибудь то, что чувствовал, открыть свою душу. Вечером, беседуя с лейб-медиком Федоровым, жаловался на Воейкова:

— Зазнался очень. Стал недоступен. Его никто не любит. Фанфарон какой-то. Около Государя много людей, а посоветоваться не с кем. Ни Великие князья, ни Фредерикс, ни Нилов, ни Воейков — в советники не годятся. Фредерикс очень порядочный человек, верный, преданный, но слишком стар. Никто из них не имеет веса в глазах Государя. Никто из них не понимает сложную, мистическую, чистую душу Государя. Он тут одинок, а истинного, верного друга с ним нет. Будь Царица здесь, мы не сидели бы сложа ручки. Из всех штабных, я думаю, мог бы изменить положение в столице только один генерал Иванов.