Особенно хорошо помню встречу с пожилой, полуслепой баронессой в Берлине. Она сидела в некогда прекрасном салоне на Курфюрстендамме, поглаживая огромного кролика. Хозяйка была настолько слепа, что не замечала, как белый пух падал с кролика ей на юбку, а вслед за мехом – черные шарики, кроличьи испражнения. Волков закрутил привычную шарманку о моих несчастьях.

Пока он выуживал из наивных жертв деньги, я все глубже погружалась в депрессию. Роль, которую мне назначил опекун, укоренялась в моей голове: я – сирота. Пора было принять убийство отца как факт. Потому что единственный другой вариант – это пытки большевиками в тюрьме. У меня никого не осталось. Никого, кроме Волкова.

В Берлине я не раз собиралась покончить с собой, представляла, как боль вместе со мной исчезает под ледяной водой, но прыгнуть мне не хватало духу. В городе появилась девушка, утверждающая, что она – выжившая великая княжна Романова. Ей хватило духу прыгнуть, но она выжила. Я узнала об этом из газеты, которую принес Волков (он приносил газеты каждый день), и принялась за поиски информации о царской семье и их местоположении. На мгновение у меня появилась надежда – если кто-то из Романовых бежал, значит, папа тоже мог сбежать! Я следила за историей той девушки. Она оказалась сумасшедшей, ее заперли в психбольнице, хотя некоторые ей верили.