— У меня нет пенсии, — сказала миссис Рамсден, — но у меня есть кой-какая заначка. Всё вложено тут. Я остаюсь. Что бы ни случилось, попытаю удачу.

Это была крепкая женщина, всегда щеголявшая в огромных шляпах с перьями, самая оживленная из троицы. Она приехала в Бухарест после Первой мировой войны, когда овдовела, и больше не возвращалась домой. Она часто сообщала собравшимся:

— Вы не поверите, конечно, но мне уже шестьдесят девять.

Теперь она сказала:

— Когда Вулли отослал нас в прошлом сентябре, я так скучала по дому. Каждую ночь плакала. Стамбул — грязная дыра. Ноги моей там больше не будет. Того и гляди, угодишь в один из этих их гаремов.

Она хлопнула мисс Траслов по колену и громко ойкнула. Та сидела с встревоженным видом.

— Я бы не хотела оставаться здесь посреди немцев, — сказала она скорбно.

— Никогда не знаешь, где повезет, — ответила миссис Рамсден.

Поначалу Галпина, очевидно, раздражала жизнерадостность миссис Рамсден. Когда она впервые подсела к ним за стол, — шляпа покачивалась так, словно еле держалась на голове, блузка из переливчатого шелка поскрипывала, угрожая треснуть, — он неодобрительно спросил:

— Что, миссис Рамсден, у вас нет сегодня учеников?

— Ни единого, — бодро ответила она. — Английский уже не в моде. Все учат немецкий.

Теперь он раздраженно повернулся к ней:

— Вы же не воображаете, что сможете остаться здесь под немецкой оккупацией? Любой англичанин, у которого достанет на это глупости, в мгновение ока попадет в Бельзен[68].

Мисс Траслов начала всхлипывать, но тут же отвлеклась, не успев найти носового платка. Как и Галпина, ее привлекло появление Ванды.

Ванда рассталась с Галпином. В последнее время ее видели с Фокси Левереттом: они разъезжали в его автомобиле «Де Дион-Бутон». Удивленные этим зрелищем люди пытались найти ему хоть какое-то истолкование. Фокси по-прежнему часто бывал у княгини Теодореску, и, по словам любопытных, ему приказали сблизиться с Вандой и уговорить ее не посылать в свою газету столько безответственной чуши. Какими бы ни были их отношения, она часто проводила время одна, так как Фокси был занят в пьесе. Теперь она пришла в сад, как и они все.

— Будь я проклят! — воскликнул Галпин, так выпучив глаза на Ванду, что стали целиком видны его шоколадно-коричневые радужки на фоне пожелтевших, налитых кровью белков.

Ванда выглядела так, что сложно было не обратить на нее внимание: узкое черное платье, туфли на высоких каблуках. Ее обнаженная спина и руки уже покрылись загаром. Не обращая внимания на Галпина, она поприветствовала Скрюби и спросила: