— Есть новости?

Новостей не было.

Женщины ощутили в ней то же постоянное предчувствие угрозы, которое терзало их самих, и подвинулись, чтобы дать ей место. Она села, наклонилась над столом, оперлась на руку и уставилась на Скрюби. Она вообще была молчалива и часто сверлила взглядом мужчин, в которых была заинтересована.

— Что будет дальше? Что нам делать? — спросила она таким тоном, словно Скрюби мог сказать что-то, что разрешило бы их терзания.

Скрюби даже не пытался соответствовать выделенной ему роли. Он ухмыльнулся, демонстрируя полное незнание. Галпин оживленно заговорил, притворяясь, что появление Ванды прервало его рассказ. Он начал с середины историю, которую Гарриет уже не раз от него слышала: как он служил репортером в Албании и попытался прорваться в летний дворец и взять интервью у королевы, которая только что родила.

— Не могла же меня сдержать эта игрушечная армия у ворот!

— И вам удалось ее увидеть? — подыграла ему миссис Рамсден.

— Нет. Они трижды меня выставили. Меня! Не я ли собирал в Сассексе две пинты грудного молока в день для иклфордской четверни![69]

Присутствие Ванды раззадорило Галпина, и он говорил всё с большим пылом, не переставая наблюдать за ней. Глаза его были выпучены так, что чуть не вываливались из орбит. Ванда игнорировала его в течение часа, потом встала и ушла. Он мрачно уставился ей вслед.

— Бедняжка, — сказал он. — Жаль мне ее. В самом деле! У нее здесь нет ни единого друга.

Они оставались в саду до вечера, когда липа запахла еще сильнее. У Галпина был при себе радиоприемник, и он несколько раз пытался поймать обещанную речь Черчилля. Над головами сновали летучие мыши. Миссис Рамсден пригнулась, опасаясь за свою шляпу.

— Если они залетят в дом, их надо немедленно выгнать, — сказала она. — Дело даже не в них самих, а в том, что они оставляют после себя.

Деревья потемнели на фоне неба, сиявшего, словно начищенное серебряное блюдо. В отличие от большинства уличных кафе, в этом саду не было освещения. Единственным источником света были окна гостиницы. Садом мало пользовались. Между плитами пробивалась трава. Никто и не думал сметать со стола осыпавшиеся липовые цветки. За исключением нескольких румынских парочек, которые искали уединения в самых темных углах, здесь не было никого, кроме англичан.

Наконец речь началась. Румыны тихо подошли поближе, чтобы послушать, как Черчилль обещает, что Англия никогда не сдастся.

— Мы будем сражаться на пляжах, — говорил он. — Мы будем сражаться в полях.

Миссис Рамсден уронила лицо в ладони. Ее шляпа упала под стол, но никто не обратил на это внимания.