После его ухода зал взорвался аплодисментами, и всеобщее оживление задержало спектакль на несколько мгновений. Гарриет напряженно наблюдала за Фицсимоном, который добродушно воспринял эту задержку. Когда он наконец поднял руку и с улыбкой сказал: «Умолкните, о мерзостные крики!» — всеобщий хохот уже не оставил никаких сомнений: зрители всецело были на стороне актеров. Гарриет почувствовала, что готова получить удовольствие от происходящего. Бояться было нечего — если только не будет никакого форс-мажора.

Постепенно она расслабилась. Сцены сменяли одна другую не просто без оплошностей, но постоянно набирая темп. Спектакль проходил блистательно, и она с теплом думала о тех, кто так удачно играл свои роли: Дубедат, Инчкейп, Дэвид и сотрудники миссии, которые, как ей казалось, не должны были воспринять всё это всерьез.

А Софи! Игра Софи превзошла все ожидания. Глядя, как она фланирует, бросая многозначительные взгляды на Троила, своего слугу и любого мужчину, оказавшегося рядом, и розовый шифон стелется за ней, словно символизируя ее сексапильный аромат, Гарриет поняла, что перед ней прирожденная Крессида, «добыча каждого пришельца». Ее не затмевал даже Пандар. Они освещали и дополняли друг друга — коварный союз племянницы и дяди, вознамерившихся заполучить невинного Троила.

Никко восторженно повернулся к ней, пытаясь разобрать имя в программке.

— Кто это? — спросил он. — Неужели Софи Оресану?

— Да.

— Она просто великолепна!

Пандар пригласил влюбленных пройти в «комнатку с ложем», после чего объявили антракт.

Никко отправился добывать выпивку, а Гарриет, оказавшись в середине толпы, слушала, что говорят вокруг. Упоминали Кларенса («Так встретишь мистера Лоусона на улице и не подумаешь, что он такой комик!») и Дубедата, гнусавый голос которого сделался необычайно зловещим: его назвали très fort[72].

— А юный Диманческу! — воскликнула одна из женщин. — Как прекрасно он говорит! И манеры как у настоящего английского аристократа!

Диманческу держался безразлично, полуприкрыв глаза, которые распахнулись всего лишь раз — от ярости, что Патрокл пропустил реплику.

— А Менелай!

— О, Менелай!

Среди мужчин раздались смешки. Добсону, наряженному в греческие латы, не удалось достичь того же эффекта, что Фокси Леверетту и Фицсимону, но он всем своим видом намекал, что его персонажу подобное и не понадобилось бы. Своими печальными и виноватыми улыбочками, прекрасно отвечавшими румынскому чувству юмора, он всячески выражал незавидность своего положения.

Когда Никко вернулся к Гарриет с двумя стаканами виски, его поздравили с успешным выступлением Беллы. Ее появление на сцене произвело фурор.