Гай говорил всё громче, и трое сотрудников миссии утихли и тоже стали его слушать.

Слушая о возложенной на них ответственности, рабочие стали переминаться с ноги на ногу и покашливать. Один из них, коренастый и оборванный крестьянин с признаками врожденной идиотии на лице, расплылся в улыбке, не в силах воспринимать Гая всерьез. Гай ткнул в него пальцем.

— Вы! — воскликнул он. — Что вы делаете?

Это был монтировщик сцены. Невероятно важная работа, сказал Гай. Работа, от которой зависит успех всей постановки. Гай вперился в монтировщика взглядом, ожидая понимания. Тот снова ухмыльнулся, но, не встретив поддержки у товарищей, поник.

— А теперь, — продолжал Гай строго, довольный, однако, тем, что заставил рабочих слушать, — теперь…

Возвышаясь даже над самыми высокими из них, он вновь принялся излагать суть их работы.

Гарриет глядела на Гая, и сердце болезненно сжималось у нее в груди. К чему тратить столько энергии и творческих сил, думала она. Всё это ради любительской постановки, которая один раз пройдет в местном театре, и через неделю о ней все позабудут. Она понимала, что сама бы никогда не погрузилась в нечто столь эфемерное. Будь у нее силы, она бы схватила Гая и направила бы его силы на то, чтобы оставить отметку в вечности. Но он был рожден для того, чтобы пылать, и что оставалось делать, как не любить его?

В полночь рабочие всё еще репетировали свои обязанности, и Гарриет отправилась домой. Она слышала, как Гай и Якимов вернулись посреди ночи. Утром они ушли, не дожидаясь завтрака. Им предстояла генеральная репетиция.

Люди на улицах, казалось, пребывали в оторопи. Они бродили туда-сюда и спрашивали друг друга, что произошло. Красные стрелки в окне Немецкого бюро застыли. Неужели немецкие войска были вынуждены остановиться? Кто-то говорил, что у этого есть свои стратегические причины. Другие утверждали, что французы удерживают линию вокруг Парижа. Что бы ни происходило на самом деле, румынские власти скрывали информацию, «чтобы избежать паники», и международные линии были оборваны.

Гарриет отправилась в сад «Атенеума». Там тоже никто ничего не знал. Даже Галпин умолк, чувствуя, что конец близок.

— Что будет с нами? — спросила мисс Траслов, нарушив всеобщую задумчивость.

— Этого никто не знает, — ответил Галпин.

Наступила тишина, и журчание фонтана в ней казалось таким же монотонным, как молчание.

— Сегодня вечером спектакль, — сказала миссис Рамсден. — Уже неплохо.

— Как вы думаете, кто-нибудь придет? — спросила Гарриет. Теперь она опасалась, что зрителей не будет.